Вне возраста стр. 5
ночью сниться
и писать мне письма шестиклассницы!
Мы вдвоем с тобой пойдем в «Иллюзион»,
кто-то там
в кого-то там
влюблен…
И за час-другой не перехочется
слушать, как страдает переводчица.
Даром, что ль, в актрисы не рядится —
складно говорить не мастерица?
«Это он меня целует…»Это он меня целует…
Это я его целую…
Это – он.
А это – я.
Кто кого скорей осалит?
Кто из нас кого бросает
за пределы бытия?
Не успел сюжет приесться,
как закончилась игра.
Осень. Сонная пора.
Час-другой в театре пьеса.
В жизни – года полтора.
«Нет, пчел и тех не так мани́т пыльца…»Нет, пчел и тех не так мани́т пыльца,
Как голос твой меня мани́т.
Я позвонил и намагнитился.
Я позабыл, что ты магнит.
Твой голос прозвучал серебряно,
пыльца твоих «алло» – целебная.
Слова дурманят и пьянят.
А после…
После ты молчала.
Молчанье это источало
пчелиный мед,
пчелиный яд —
два неозначенных начала…
«Дождь прошел…»Дождь прошел.
Липы аллеи дочерни дождю и подобны
негритянкам, ныряющим в землю.
Мы идем и подробно-подробно
говорим, что во мне неприемлемо.
«Во-первых, – говорит мне она, —
жена,
и это еще не самое».
«Во-вторых, – говорит, – на хрена
на пальце кольцо?» – и сняла мое.
«В-третьих, – говорит, – ты нервный»
(это и впрямь – верно!).
«В-четвертых, все уже мертво… мертво…
и чувства, как ни мечусь я, истлели…
В-пятых, не видим мы цели…»
Меж тем негритянки
просохли.
Взбрыкнули ногами
и стали —
обычные липы аллеи,
неспешно бредущей в Нескучный.
«С наступленьем темноты…»С наступленьем темноты
свет ловлю Селены я.
Говорю: «Все Лены – ты!
Ты моя ВСЕ-ЛЕННАЯ».
ЛифтДесять ступенек – площадка,
десять еще, и ртом —
первым делом перчатка,
грудь и губы – потом.
Помнишь: мчался за нами,
обрывал поводок,
стиснутый этажами,
глухо урча, бульдог?
Тросы, свиваясь змеино,
Предвещали кураж.
Помнишь дом с мезонином,
чердачный этаж?
«Подъезды, подъезды, пролеты…»Подъезды, подъезды, пролеты.
Ступени, ступени, звонки.
Паденья, паденья и взлеты
Прикосновением руки.
Влачится зачетная осень.
Экзамен – не ноша, но скарб…
А что, если все это бросить? —
на лестничной клетке декабрь.
Изрезано время узлами
имен, упрочняющих нить,
и бренное время за нами
не страшно в пролет обронить.
Чужой мужИ провожать до поворота,
и знать, что, совпадая с ним,
живет в чужой вселенной кто-то,
и встречен кем-то, и любим.
До востребования. «Пляшущие человечки»Нет, очевидно, что в рубашке не был
рожден я.
Серебряная ложка
во рту моем орущем не дрожала.
Зато мне улыбалась неизменно
сотрудница московского почтамта,
зато мне обещала неизменно,
что писем нет пока,
пока что нет…Еще была на Кировской аллейка,
горбатая скамейка у метро,
где я вскрывал неприсланные письма,
не втиснутые тобой в конверты.
Там были пляшущие человечки —
смеющиеся узелки на память.
«Ты позабыла палаточный лагерь…»Ты позабыла палаточный лагерь,
сбитых туманов белые флаги —
прачка-заря их полощет в реке…
Ночь, истекая, сочит акварели
синюю влагу, чтоб после черствели
ле́са резные края вдалеке…
Ты позабыла, а я вспоминаю:
тускло светилась тропинка лесная,
шли не по компасу мы – по руке.
Шли наугад, и пришли в никуда мы.
Время проходит, стирает годами
в памяти след, словно след от Пирке.
√2 = 1, 414…Сначала – один. Потом запятая, и