Вольные стрелки стр. 30
позвонил ему, когда звонок должна была принять Ипатьева.
Цыплаков поторопился ее успокоить:
– Все нормально. Только в отделе не трепись.
Ипатьева заметно повеселела:
– Расскажешь потом, как все было.
– Да, отзвонюсь еще сегодня.
– Погоди, не выключайся. Знаешь, я подумала и решила: привезу тебе морскую раковину, чтобы ты смог слышать шум моря, в котором я купалась.
– Лучше подари мне свои пляжные туфли. Хочу услышать отзвук твоих шагов.
Она медленно положила трубку. Конечно, она разговаривала по мобильнику, но воображение Цыплакова нарисовало обычный телефонный аппарат с витым проводом. И завитков на нем прибавилось – это Светка накручивала на палец одну спираль за другой...
Он думал о том, что почти угадал. Квартира Ипатьевой напоминала бардачок в его машине. На кровати лежала дорожная сумка, рядом высилась горка одежды. Ипатьева решала, что брать с собой, а что надеть в дорогу, то есть почти неразрешимая задача.
Он без труда отыскал место для парковки, фактически напротив подъезда. Миркович жил в пятиэтажке на последнем этаже; единственный плюс – отсутствие соседей сверху. Неужели размаха Мирковича, секретаря жилищной комиссии, не хватало на улучшение собственных жилищных условий, хотя бы в плане этажности и «районности»? – недоумевал Цыплаков.
Он взбежал на пятый этаж, на ходу вынимая трубку, нажал клавишу вызова, как
раз остановившись напротив квартиры номер 19. Дверь была поистине уникальной. Казалось, она открывала проход в далекие брежневские или хрущевские времена и была обита дерматином. Бронзовые шляпки обивочных гвоздей матово поблескивали, собравшись по периметру, вокруг «глазка» образуя почти живые морщины...
Обивка была старой, и за долгие годы никто не проткнул ее ножом, не прижег сигаретой. Она внушала доверие. От нее веяло теплом самого безопасного и стабильного времени. Цыплаков собрался было нажать кнопку звонка, как вдруг заметил, что дверь чуть-чуть приоткрыта... Как оперативнику, ему выдался шанс застать Мирковича врасплох. Он мог проследить процесс ожидания хозяина квартиры-клетушки. В его мозгу словно щелкнуло реле и включило воображение. Миркович не видит, как входит его гость, так как сидит за круглым столом в центре комнаты, руки у него... нет, они не на поверхности стола, он прячет их под столом, щелкает суставами, нервничая, как говорится, ломает пальцы.
Дверь не скрипнула, будто петли были недавно смазаны маслом. Цыплаков втянул носом воздух и уловил аромат свежей выпечки. Только сейчас осознал, почему решил войти к Мирковичу, не позвонив в дверь, действуя так опрометчиво. Запах с кухни просочился через приоткрытую дверь и создал образ домашнего уюта и спокойствия. На свете не было ничего более теплого и безопасного, чем запах домашних вкусностей.
Вот и еще один безобидный образ соткался в его сознании.
Цыплаков снова подумал о Светлане Ипатьевой. Неожиданно вспомнил о том, что «вторая» ее кличка – Шелковая Моль. Прозвал ее так Костя-Хан, подслушав «машинное караоке» с участием Ипатьевой. Она подпевала Паскалю («Твоя игра не стоит свеч, твоя любовь не стоит слез... Ты солгала себе самой, зачем в ту ночь он был с тобой? Твоя любовь была как шелковая, шелковая боль...»). Костя сидел на месте пассажира в «битой «шестерке» Ипатьевой и подыхал от «нытья» Паскаля и подвывания Светки. В этом ключе ему и показалось, что «любовь была как шелковая моль», а не