Воскресший, или Полтора года в аду стр. 106
моих мучителя сели на шины.
И налились мои мышцы невиданной силой. И затрепетало сердце в неистовой жажде отмщения, задрожали ноги и пересохло в горле от желания люто терзать палачей своих.
— Отведи свою черную душу, ублюдок! — улыбнулся с пониманием и даже сочувствием мой милый дьявол-хранитель. — Покажи им, на что ты способен! И пусть пожалеют они о всем сотворенным с тобою! Ну, давай же!
И оказались в руках моих пылающие клещи.
И поднял я их на мучителей моих.
И поднес к их искаженным ужасом лицам.
И бросил себе под ноги.
Отвернулся.
Примечание редакции. В этом месте в рукописи всё перечёркнуто, бумага смята, видны следы огня и крови. Видимо, признания давались нашему герою с огромным трудом. Он был на грани нервного срыва. Но судя по дальнейшему, воскресший выдержал нечеловеческие испытания. Ибо в Писании было сказано, что один раскаявшийся грешник дороже Господу, чем 99 праведников (что нам абсолютно непонятно — почему?! Вот где таится непостижимая тайна! Ведь если так, то для Всевышнего один раскаявшийся маньяк, замучивший девяносто девять своих невинных жертв, дороже, чем все эти жертвы…) Непостижимая загадка! И как после этого жить праведно, коли будешь знать, что праведностью своею не заслужишь и сотой доли раскаявшегося грешника… Тьма. Тьма кругом и повсюду.
И померкло все до тьмы непроглядной. И вдавило в землю плитой гранитной, прессом чугунным. Заорал я истошно… но ни звука не вырвалось из горла моего, в нутре моем поганом умер хрип и стон. И понял я, что вновь очнулся в гробу своем — под землею, на поганом кладбище. Навалилось мучительное удушье. И не щадя пальцев, ногтей, зубов, вгрызся я в прогнившие доски гроба… наверх! наверх!! наверх!!!
Как червь земляной, извиваясь в гнили и мерзости, потея холодным смертным потом и раздирая в лоскуты кожу и мясо, выползал я наружу, на свет Божий, во тьму промозглой лунной ночи… Но нет! Хватит! Нет сил больше писать об этом! Нет сил вспоминать все те муки непереносимые. Ибо вырвался я тогда на землю опять лишь на одну ночь. И минула она. И сгинул я с нею вместе. Круг за кругом проходил я адскими дорогами. Это на земле прошло полтора года, как я издох, убиенный топором, а на том свете мытарился я целую жуткую и непостижимую вечность. И все семнадцать приконченных мною баб приходили ко мне тысячи раз… и тысячи раз терзали меня, раздирали в клочья и убивали. И все другие приходили ко мне. И не было от них спасения. А та, что в красном пальто, что в кирпичах уснула навечно, являлась мне первой, смотрела ледяными сатанинскими глазищами — душу переворачивало. И вспоминались мне глаза попа, что в церквухе от меня отвернулся. Жуткие глаза, страшные — будто он все мое будущее узрел сразу. Узрел и содрогнулся от ужаса, от боли за меня и за себя, не способного помочь мне, от ужаса лютого. Только тогда я понял, что было в его взгляде. Но для этого пришлось мне пройти всеми дорогами преисподней и вывариться в каждом котле ее, выстудиться в каждом леднике гибельном. И не слышал я больше голосов…
А услышал только в последний раз, когда все повторилось мучительнейшей чередой.