Воспоминания о Корнее Чуковском стр. 155
совсем нет собаки. Как это понимать?
— Здесь живет переводчица, которая обожает кошек, у нее этих кошечек пять или семь штук.
— А если бы у нее была собака?
— Эта собака наверняка бы не лаяла, а мяукала.
Я засмеялся, но Чуковский был серьезен.
— Вы напрасно думаете, что я пошутил, — заметил он. — Я совершенно в этом уверен. А здесь живет известный драматург, — продолжал Корней Иванович. — Он сам мне говорил, что его пес регулярно воет в трех случаях: когда он садится за новую пьесу, когда кончает ее и накануне первой рецензии… И опять напрасно вы изволите смеяться. Он мне клялся, что это правда, и я ему верю.
Мы проходили мимо большой, нелепо окрашенной дачи, стоявшей за глухим забором.
— Обратите внимание, — сказал Чуковский, — видите, какая маленькая трусливая шавка беснуется за этой подворотней? Смотрите, какие у нее бегающие глазки, какая вороватая мордочка… Эту дачу купил какой-то работник торговли. Помяните мое слово, несдобровать ему… (Замечу в скобках, что Корней Иванович произнес пророческие слова).
— Корней Иванович, об этом надо написать! — восхищенно сказал я.
— Вот вы и напишите. Ведь это больше по вашей части.
— А если бы у вас была собака, какая бы она была?
Корней Иванович остановился и с улыбкой посмотрел на меня.
— Какая? — переспросил он. — Самая обыкновенная. Вечно возилась бы с чужими щенками. Страдала бы бессонницей… Ненавидела бы радио, телевизор и телефон… Перед директором издательства виляла бы хвостом… Рычала бы на графоманов… Писала бы мемуары… Очень любила бы Блока и Чехова.
— А звали бы ее Каштанка?
— Конечно, — очень серьезно сказал Чуковский.
Гаданье на поездахСтук в мою дверь и голос:
— Корней Иванович зовет вас гулять. Он ждет внизу.
Поспешно одеваюсь и бегу вниз со второго этажа писательского Дома творчества «Переделкино». Вокруг Корнея Ивановича, как всегда, толпятся люди, каждый его приход в Дом творчества — событие, хотя приходит он сюда почти ежедневно. Знакомые подходят к нему, здороваются. Незнакомые стоят в отдалении и жадно смотрят на «живого Чуковского». Влюбленными глазами смотрит на него и весь персонал — гардеробщицы, уборщицы, девушки из столовой. Чуковского знают и любят здесь все. Корней Иванович в валенках. На нем теплое пальто (далеко уже не новое), такая же «пожилая» шапка. А вот шарф у него новый, очень красивый. И он немного по-детски показывает его всем и таинственно говорит: «Это подарок…» Он уже давно разменял восьмой десяток, но глаза его молоды, память феноменальна, движения уверенны. Массивная черная палка, преподнесенная ему одним из почитателей, кажется в его руках скорее игрушкой, чем опорой. Да он и играет ею, как тросточкой, и салютует мне этой палкой с подчеркнутой торжественностью. Тут же следует поясной поклон и полный любезного ехидства вопрос:
— Как изволили почивать?
— Да я работал, Корней Иванович.
— Не верьте ему! — своим высоким тенором восклицает Чуковский. — Он ничего не делает! Это мне достоверно известно. Все сочиняет его дочь Саша, талантливый ребенок. Он даже не переписывает, а так прямо и посылает в редакции. И все ему говорят: «У вас такой детский почерк». И он сам вздыхает: «Да, у меня такой детский почерк…» Недурно устроился, а?..
Смех стоит вокруг нас, смеюсь и я: разве можно обижаться на Корнея Ивановича?
Мы идем по зимнему, заснеженному