Воспоминания о Корнее Чуковском стр. 171
издаем научные труды». А я им объяснил, что это тоже научный труд. Я исследовал, выяснил, где правда, где ложь, что она придумала и что забыла, где перепутала годы… И посоветовал издательству выпускать серию мемуаров с научными комментариями. Они так и сделали. Первыми в этой серии вышли воспоминания Авдотьи Панаевой с моими примечаниями.
Я не люблю говорить то, что знают и без меня. Поэтому я занимался забытыми писателями — Николаем Успенским, Слепцовым — и малоизвестными Дружининым, Петровым… И то, что я писал когда-то, в 1908 году, о Чехове, тоже было открытием. Его не понимали, считали вялым, сумеречным… А сейчас Чехов всеми признан, его любят во всем мире, его изучают. То же самое или приблизительно то, что я скажу, уже говорили или будут говорить другие. Мне это не так уж интересно…
Все же он написал тогда первые главы. Да так, что они захватывали с первых строк острой наблюдательностью и экспрессией… В юбилейные чеховские дни Корнея Ивановича ежедневно приглашали выступать в самые различные организации. Несмотря на больное сердце, на возраст, он никому не отказывал. Выступал в Кунцевском рабочем клубе, в Кремлевском театре, в Доме дружбы, в ЦДРИ, в университете, в Доме литераторов… И повсюду с огромным успехом. Его слушали с поразительным вниманием, неистово аплодировали. Какое-то особое обаяние излучал он, когда, стоя на трибуне, читал свою книгу.
На торжественном заседании, посвященном Чехову, в Большом театре доклад делал Валентин Катаев. Корней Иванович получил пригласительный билет в президиум, но решил не ехать. Даже машину отправил в Москву. Но с приближением вечера начал волноваться:
— Я всю ночь не засну. Буду слышать шум в Большом театре, видеть толпы людей…
И, конечно, поехал.
В доме слушали пластинки — песни Беранже. Корней Иванович вслушивался не в музыку, а в слова. Как это ни парадоксально, он не любил музыки. Несмотря на то, что у него был редкостный слух к музыке стиха. Вечером взял томик Беранже по-французски и переводы Курочкина, стал сверять.
— У Курочкина лучше. В «Новом фраке» у Беранже в конце строфы три одинаковые рифмы, из которых две — припев. У Курочкина все три новые — свои. В «Лизетт» у него ритм более певучий…
Работая над автобиографической повестью «Серебряный герб», говорил:
— Утром как подумаю, что буду про этого мальчика писать, мне сразу делается веселее жить.
Писал с огромным увлечением, а чуть «выдыхался», обращался ко мне:
— Ну, вспоминайте, вспоминайте же, что еще со мной тогда было.
Я смеялась.
Рассказывал, как директор гимназии Бургмейстер, фигурирующий в книге, приехал к нему в Куоккалу о чем-то просить. Корней Иванович сначала
согласился, и они отправились на станцию, чтобы вместе поехать в Петроград. Был сильный ветер, мороз, сани опрокинулись в яму. Корней Иванович вылез и стал вызволять Бургмейстера, а потом вдруг подумал: «Он меня исключил из гимназии, с какой стати я буду помогать ему?» И пошел домой.
С огромным нетерпением ждал выхода каждой своей книги. 14-е издание «От двух до пяти» печаталось в Минске. Корней Иванович готов был послать кого-нибудь туда, поторопить типографию.
Выступив по радио, через две недели начинал беспокоиться:
— Что-то писем нет…
Но вскоре письма начинали приходить непрерывным потоком. Успокаивался.
Он не только с удивительной щедростью делился с каждым своими