Возлюби ближнего своего стр. 378
к кораблю, который еще только что покачивался на сумерках жизни, а теперь поднял якорь и медленно заскользил вдаль. Стены комнаты распались, словно ветхая картонная коробка, подхваченная бурным потоком, и унеслись. Мимо с шумом проносились улицы, зеленые леса уходили под форштевень, все обволокло туманом, и корабль стал медленно подниматься ввысь, втягиваясь в тихий гул бесконечности. Подплывали облака, появились звезды, и кругом разлилась глубокая синева; вдруг среди всего этого колыхания, словно колыбельная песня, плавной дугой надвинулся розово-золотой берег, и снова бесшумно опустились мостки; Мориц Розенталь спустился по ним, и, когда он оглянулся, корабля уже не стало, и он очутился один на чужом берегу.
Перед ним вытянулась длинная, ровная дорога. Престарелый путник не стал долго раздумывать: дороги существуют для того, чтобы по ним идти, – а уж его-то ноги исходили дай Бог сколько дорог…
Он шел недолго. Вскоре из-за серебряных деревьев показались огромные, сверкающие ворота, а за ними – поблескивающие купола и башни. Прямо посередине ворот, осиянная маревом, стояла высокая фигура с посохом в руках.
– Таможня! – испуганно подумал Мориц Розенталь и мгновенно спрятался за куст. Он оглянулся. Обратного пути не было – позади зияло Ничто. Ничего не поделаешь, покорно подумал старый эмигрант, притаюсь здесь до темноты. Тогда мне, может быть, удастся прошмыгнуть боковой тропкой и как-нибудь обойти это место. Прищурив глаза, он посмотрел сквозь развилку двух ветвей из карбункулов и ониксов и увидел, что могучий страж делает ему знаки посохом. Он снова оглянулся. Кроме него, здесь никого не было. Страж снова поманил его.
– Папаша Мориц! – позвал чей-то мягкий, гулкий голос.
Зови меня, сколько угодно, подумал Мориц Розенталь, – все равно не откликнусь.
– Папаша Мориц, – вновь послышался голос, – выйди из-за этого куста печали и забот.
Мориц встал. Попался, решил он. Этот великан наверняка догонит меня. Бежать бесполезно. Придется подойти.
– Папаша Мориц! – раздалось снова.
– Да еще имя мое знает! Вот так невезение! – пробормотал Мориц. – Видимо, меня и отсюда когда-то высылали. Значит, по последним законам, дадут по крайней мере три месяца. Хоть бы кормили прилично. И только бы не давали читать «Семейную газету» за 1902 год, а что-нибудь посовременнее. Например, Хемингуэя – этого я бы почитал с удовольствием.
Чем ближе он подходил, тем светлее и лучистее становились врата. И откуда такие световые эффекты на самой границе, размышлял Мориц. Просто не пойму, куда я попал. Впрочем, может, они нарочно освещают все, чтобы было легче вылавливать нас. Какое расточительство!
– Папаша Мориц, – сказал привратник, – почему ты прячешься?
Тоже мне еще вопрос, подумал Мориц. Ведь он вроде бы узнал меня и ему известно, какие мои дела.
– Входи, – сказал привратник.
– Послушайте-ка, – ответил Мориц, – пока, насколько я понимаю, меня еще не за что привлекать к ответственности. Ведь я еще не пересек вашей границы. Или то, что за моей спиной, – это уже ваша территория?
– Да, она наша, – сказал привратник.
Тогда я пропал, подумал Розенталь. Похоже, что это остров, может быть, Куба – в последнее время очень многие стремятся попасть туда.
– Не бойся, – сказал привратник, – тебе ничто не грозит. Проходи спокойно.
– Послушайте-ка, – ответил Мориц Розенталь, – я вам сразу скажу правду: у меня нет паспорта.
– У тебя нет паспорта?
Полгода тюрьмы, подумал Розенталь, услышав рокочущий голос, и покорно