Врата небес стр. 250
на полу, привалившись к стене лицом, на котором застыла гримаса легкого удивления. Так он очень напоминал ребенка, каким, по мнению Салегрина, и оставался все эти годы.
И последняя — глава ордена некромантов, старуха Суллия, жестокая злая тварь, познавшая, наконец, сотую часть боли, которую она причиняла своим рабам. Верховная жрица Преступивших, чье маленькое синеватое сердце украшало вершину созданного Салегрином четырехугольника, с отпечатком его собственной руки, Красной Руки Властелина. Снова накатила тошнота и вязкая муть; раздавленные груши поменяли сорт на северный — жесткий, кислый и красный до одури. Салегрин встал, протер глаза и, опираясь на свою любимую палку, по которой не
скользили даже жарко вспотевшие руки, наклонился за чашей и кинжалом.
Когда оба священных предмета покоились на дне походной сумки, он уже знал, что скажет Раану, ожидавшему у входа в пещеру.
Тошнота усилилась, и Салегрин, не желая дожидаться, пока его вырвет, быстрым уверенным шагом покинул зал…
…Раан окликнул его тут же, и в голосе мальчика был неподдельный страх.
— Что с вами, учитель?!
«Еще бы, — подумал Салегрин, мучительно привыкая к сереющему закатному свету ущелья, сейчас казнившему видящие в темноте глаза, словно яростное пылание солнечной колесницы Радана. — Он впервые видит человека, с ног до головы залитого кровью».
— Я так устал, — ответил он, спуская сумку с плеча и передавая ее невидимому мальчишке, спрятавшемуся за режущим глаза плащом вечерних солнечных лучей. — Мне надо вымыться. А потом спать.
Раан не осмелился спрашивать большего; заботливо поддерживая своего Учителя, дрожащего, несмотря на его молодость, подобно слепому умирающему старику, мальчик отвел его в лагерь, поставленный для шестерых, в котором теперь предстояло ночевать двоим.
— Учитель, выпейте воды, — попросил он, когда драгоценная сумка была спрятана среди тюков с вещами Тирлеха.
Моргая, сквозь слезы Салегрин разглядел силуэт худого мальчишки, темным пятном ограждающий его от уже выносимого, но все еще колючего света, и принял протянутую кружку.
— Мне нужно вымыться, — повторил он, ощущая тяжесть в каждом члене, чувствуя протест налитого свинцом тела.
— Я помогу?
— Потрешь спину, — усмехнулся Салегрин. — Но только когда я выйду на берег…
А потом были считанные минуты в ледяной воде, ниспадающей на Убийцу с каменистого обрыва подобно непрерывному сверкающему клинку, вершащему правосудие; человек кричал от дикой боли и холода, из последних сил выдерживая наказание, и находил в этом мучении странное удовольствие — очищение от крови и пота, на несколько мгновений замутивших прозрачный поток, летящий в туманную бездну горной расселины.
Салегрин стучал зубами, дрожал изо всех сил, считая, что это должно его спасти, а суетливый мальчишка защищал его от ветра цветастым махровым полотенцем из запасов почтенного Тирлеха, богатейшего гурцанского купца, и непозволительно много смеялся, что вообще не принято в обращении ученика с Учителем.
Но Раану это прощалось — он был не таков, как обычные ученики, он был талантлив. А кроме того, два года почти непрерывных походов, вылепившие из пухлощекого ребенка худую фигурку странника предгорий, научили его бесценной науке — быть нужным. Он слишком многое хорошо умел делать, чтобы Салегрин считал его простым подмастерьем, и дело не касалось даже детской красоты, вызывавшей, например, у Кана яростный зуд несдержанной плоти, в желаниях возбужденного тела учитель всегда отказывал себе, хотя знал, что привыкший к подобному обращению