Врата Валгаллы стр. 202
Значит, удалось. И даже подобрали. Ясное дело, целиком, при вырванном компенсаторе из «петли идиота» выйти не мог. И даже не притворяйся, будто не знал, на что шёл. А это значит, что лежишь в хрустальном гробу, заштопанный, весь в датчиках. И дежурный персонал при тебе, кстати. И кто-то видит изменения на мониторах сейчас, когда ты наконец сам сделал осмысленный вдох.
Осмысленный? А сделал ли?
Спокойно. Не дёргайся. Медицина с тобой, и ты не будешь подскакивать на матраце, в панике вырывая иглы систем. Голова работает, этого пока достаточно. Прочее образуется, и примем за данность, что даже глаз ты пока не открыл.
Вполне возможно, к слову сказать, тебе открывать нечего. Предупреждали. Привыкай, брат пилот, к биопротезам, или что они там поставили. Твоё дело сторона. Твоё дело было выжить, остальное починят. Сделают всё возможное и невозможное, за любые деньги. Это у тебя есть. И если, скажем, с глазами пока не получается, можно попытаться сжать кулак, чтобы привлечь к себе внимание. Где там этот зазевавшийся медтехник?
У него не было кулака! От ощущения этого покрылся холодным потом… но исключительно в мысленном выражении, потому что ничего не почувствовал кожей.
Парализовало?
Он определённо чувствовал направление вектора тяжести, но вот упругой поверхности больничного матраца под спиной… Или, как ожоговый, плаваю в геле? Славно приложило.
Неизлечима одна смерть. Прочее — дело времени и денег. Времени… а много ли времени у Зиглинды? Ты был на переднем крае, ты знаешь… Ты не знаешь даже, засчитан ли твой АВ!
Не было и боли. Совсем. Несколько раз в жизни приходилось испытывать на себе действие сильных анальгетиков, и он знал, как от них отупляет и тянет в сон — ни малейших признаков! Напротив, сознание было кристальным.
— Дело сделано! — ударил рядом громкий голос, столь же болезненный, каким до того был яркий свет. — Он в сознании. Или сознание в нём… это философские тонкости, можете интерпретировать их
как хотите.
И постучали по… чему?
Вибрация от шлепка прокатилась волной, дребезжа и затухая, пульсируя, как зубная боль, вот разве что боли, как таковой, не было. Его сильнейшим образом передёрнуло, отвращение пронзило его до… мозга костей?… никаких костей, к слову, он у себя не чувствовал, но это не означало, что вместе с ощущениями пропало достоинство. В бытность его военным пилотом регулярных осмотров, конечно, избегать не удавалось, бесцеремонней армейских медиков разве что патологоанатомы-криминалисты, но просто так, походя, его, князя Эстергази, никто, кроме боевых друзей, не осмеливался трепать по плечу.
Всё это выглядело чертовски странно.
Но голос деда он узнал. И походку. Её неровный ритм, перебиваемый стуком трости. Необычайно резким стуком: странная акустика в этом месте. Всегда казалось, что в реанимационные капсулы не доносятся вообще никакие звуки. Там даже воздух не наружный, а стерилизованный автономной системой очистки. Этакий «гроб хрустальный» можно запросто выбросить в космос, он продрейфует там много лет, законсервировав внутри доверенное ему тело.
О чём я думаю?
— Как вы узнали, что всё завершилось? И какие у вас есть основания утверждать, будто всё завершилось успешно?
А мама где?
Согласно собственному представлению о матери — в верности которого, кстати, никогда не доводилось усомниться — Адретт должна быть тут всё время, и уж