Врата Валгаллы стр. 321
Пятнадцать сбитых машин.
— Представьте себе, это могут быть ваши машины. Как вы намерены его контролировать? Не знаю, как военспецы определили грамотность атаки, но лично мне было совершенно очевидно: этот ваш Назгул в грош не ставит человеческую жизнь. Вы представляете, что есть армейский миф? Как скоро личный состав поймёт, что мёртвым он Родине — лучше? Что начальство в любой момент, пусть от отчаяния — вице-адмирал, съер, простите — засунет его в скафандр, в вакуум, а там — фастбарбитал в вену, и готов новый Назгул? И это касается лучших. Каков, скажите, в таком случае смысл быть лучшим?
— И даже смерть нас не остановит, — пробормотал вдруг Тремонт, и все обернулись к нему. Удивлённо, ибо начальник лётной части предпочитал помалкивать, пока это ему удавалось. — А ведь это, понимаешь, символ.
— Символ, да, — согласился и вице-адмирал. — Мы не можем отложить испытания Назгула до лучших времён. Заниматься его философско-этическим аспектом не ко времени и бессмысленно, как представляется мне. Контролировать Эс… Назгула мы можем лишь в той мере, в какой он продолжает испытывать человеческие чувства, в этом я с вами согласен. Так пусть продолжает их испытывать… доколе может. Человек, вознаграждённый за беспримерный героизм вторым шансом: этой версии мы и будем придерживаться. Синклер… — Эреншельд с сомнением посмотрел на психоаналитика, — Краун, позаботьтесь об этом.
* * *Если полночь приходит, а ты всё без сна,
Сон уже не придёт, как его ни мани.
Колыбельная песенка обречена
В эту ночь говорить о любви.
Активизация военных действий на «Фреки» первым долгом выразилось в том, что в жилых помещениях стало тихо. Насчёт других служб Натали было неизвестно, а вот пилоты разом прекратили шумные настольные игры и пение под гитару. И бодрый многоголосый гогот, извечный дамский бич, тоже как будто выключили разом. При трёхсменном сосуществовании одна смена всегда спит, а помешать измотанным людям восстановить силы считалось первостатейным свинством. Потому бодрствующий люд ступал
мягко и говорил вполголоса, а ежели кто забывался — на него шикали в первую очередь свои.
Таким образом, тишина в жилом отсеке у Шельм стояла почти гробовая, свет был погашен, и только по контуру раздвижной двери пробивался жёлтый коридорный свет.
Сна ни в одном глазу. Что называется — накрыло. Ни на боку, ни на спине не было Натали покоя, пульс частил и отдавался в висках и сердце. Вот вроде бы нашла подходящую позу, скрестив руки на груди и подтянув колени к подбородку, ан тут же в подреберье всхлипнуло и перехватило дыхание спазмом. И подушка плоская. Неудобно.
Острый приступ жалости к себе, который лучше всего переживать, накрывшись с головой одеялом. Но для этого тут слишком душно. Слишком много народу дышат за переборкой.
Натали села рывком, обнаружив, что прижимает подушку к груди. Невозможно, невозможно, невозможно… Слишком живо было то, что по уму следовало похоронить раз и навсегда. Именно сейчас, стоило закрыть глаза — и воображение накатывало на неё с осязаемой телесностью, обрамлённой пламенем свечей, звоном фужеров, ароматом вина, свежестью мокрых ветвей.
Полоса света стала шире, в щель протиснулась Мэри-Лиис, босая и сытая на вид.
— Всё ещё — принцип выживания?
— Нет, милочка… физиология здоровой женщины: меня, сказать по правде, в жизни так не