Времена негодяев стр. 19
их отнюдь не исчезла. Я рес… регистрирую только новые. Кто-то еще изучает, институт даже работает в Венгрии. Толку никакого! Объяснить ничего не могут. И не надо. Все эти мелкие чудеса, знаешь, надоели! Раньше на каждый случай полтергейста я и друзья мои скакали, задрав хвост, а сейчас — тьфу! Мне пишут те, кто уцелел. Раньше я все это считал проявлением социальной шиф… шиф… шизофрении. Поэтому я вел картотеку.
— А теперь?
— И теперь так считаю. Но! — снова взрыкнул старик, спохватился и перешел на громкий шепот: — Хорошо, что я успел переписать, в этом районе вся бумага раскисла.
— Э, Евгений Николаевич, я гляжу,
и вы чуть-чуть того.
— Что — того?
— Раскисли.
— Самую малость, — согласился старик.
— А скажите, Евгений Николаевич, — осторожно проговорил гость, — вам ничего не известно о нововратниках?
— О ком?
— Ну, знаете, есть такое движение — «Новые врата».
— Ты о плюмберах, что ли? — Звякнуло и булькнуло, и Саркис, засыпая, подумал, что дед Эжен опять глотанул. — Так бы сразу и сказал, а то «Новые врата». Поцтаузенд! Какие же они новые? Некроцапы драные! У них мозги разжижились из-за своих волчков свинцовых, а ты — новые!
— Мне интересно, — ответил гость.
— Ну, тогда поищи на второй полке, в правом углу. Наклейка синяя, вру, желтая. Две желтые полоски, код не помню. И цып… цифровой перчаткой не работай, а то ненароком массивы затрешь. Зря время тратишь. Не получается управлять чудесами этими погаными. Спонтанность. Хотя у детей выходит.
— Кстати, как там моя невестушка поживает?
— Не называй ее так, Ксения сердится, когда так называешь.
— Хорошо, не буду. Вот, подарок ей передайте. Ну, пора идти. На днях загляну, посмотрю записи.
— Загляни. Хороший медвежонок, заводной наверно? Зачем тебе записи?
— Не знаю. Ищу, смотрю. Время, Евгений Николаевич, просто набухло историей. Любое решение, действие, даже слово может стать критическим. Сейчас, как никогда, можно непосредственно творить историю, а не быть статистической молекулой. Я чувствую, как во мне зреет сила направлять историю, но пока не знаю, куда и как направить эту силу.
— Голубчик ты мой неугомонный, — сказал дед Эжен, — так ведь все уже было. И триумф воли был, и ярость масс была, все.
— Дело не в том, что было, а в том — с кем было.
— Ну, это у нас старый разговор. Я тебя не смогу переубедить, да и не вижу предмета спора. Сколько я тебя знаю, ты всегда искал приключений. И это не время набухло историей, а тебя распирают неудовлетворенные страсти. Ты власти хочешь, а ее, как правило, добиваются люди с плохим пищеварением и скверным половым аппаратом.
— Я не жалуюсь на пищеварение, — засмеялся гость. — И не власть мне нужна. Однажды я услышал зов, но слов его понять не смог. Теперь слова медленно проступают в сознании, но клочьями, сумбурно. Я не знаю своего предназначения. Ищу того, кто мне поможет, раскроет глаза. А уж путь я изберу сам.
— Ну и превосходно. А сейчас я катастрофически быстро трезвею. И если не лягу спать, то буду говорить с тобой до утра, слезы уже подступают к глазам…
— Пойду, Евгений Николаевич. Поговорили, спасибо. На днях зайду. Сигнализацию не выключайте, дворники опять шалят.
Саркис давно уже спал и не слышал, как уходил ночной