Всего один день. Лишь одна ночь (сборник) стр. 280
говорит Уиллем. – Но все не так плохо, как я подумал. Даже шрама не останется.
Останется. Даже если рана заживет за неделю, шрам будет, хотя, возможно, не в том месте, о котором говорит он.
– Ты думаешь, я из-за этого переживаю? – и я касаюсь пластыря на шее.
Уиллем на меня не смотрит. Он, блин, прекрасно знает, что не из-за этого.
– Давай просто поедим, ладно?
– Ты меня посылаешь обратно. Делай, конечно, как знаешь, но не проси меня еще и радоваться этому.
В свете пляшущих свечей я вижу, что на его лице, как быстро бегущие по небу облака, появляется сначала удивление, потом оно сменяется веселостью, потом разочарованием, нежностью – или, может, жалостью.
– Ты все равно завтра уезжать собиралась, какая разница? – говорит он, стряхивая со скатерти крошки.
Разница, Уиллем? Ночь – вот разница.
– Ну и пусть, – вот мой искрометный ответ.
– Ну и пусть? – переспрашивает Уиллем. Он проводит пальцем по ободку бокала, и он начинает тихонько гудеть, как сигнальный колокол. – Ты подумала о том, что будет?
Я только этим и занималась, хотя старалась не делать этого – не думать о том, что будет этой ночью.
Но я опять поняла его неправильно.
– Ты задумывалась о том, что было бы, если бы они нас поймали? – продолжает он.
Я чувствовала, что они хотели с ним сделать. Я телом ощущала их жажду крови.
– Я поэтому и бросила книгу. Они хотели причинить тебе боль, – говорю я. – Что ты им сказал, что так их разозлило?
– Они уже были злы, – Уиллем уходит от ответа. – Я лишь дал им новый повод. – По его словам и выражению лица становится ясно, что я не ошибалась. Что они действительно собирались его побить. Хотя бы тут я была права.
– А ты представляешь, если бы они нас поймали? Особенно тебя? – Уиллем говорит так тихо, что мне приходится податься вперед, чтобы расслышать. – Посмотри, что они сделали. – Он тянет руку к моей шее, но потом убирает ее.
Из-за адреналина, полученного во время бегства, а также последовавшей эйфории я ни разу не задумалась о том, что могли поймать меня. Может, потому, что это казалось мне просто невозможным. У нас на ногах были крылья; у них – свинцовые ботинки. Но теперь, в ресторане, когда Уиллем сидит передо мной с таким непривычно мрачным выражением лица, а на краю стола лежит окровавленная и скомканная бандана, я словно слышу топот приближающихся ботинок, слышу хруст костей.
– Но нас же не поймали, – я делаю еще глоток вина, чтобы смыть дрожь в голосе.
Уиллем тоже допивает вино и смотрит на пустой бокал.
– Я тебя сюда не для этого привез.
– А для чего? – Он ведь этого так и не сказал, не объяснил, почему предложил вместе поехать в Париж на день.
Уиллем трет глаза. Когда он убирает руки, я снова вижу другое лицо. Без каких либо масок.
– Не для того, чтобы все вышло из-под контроля.
– Ну, теперь уже как-то поздновато, – я пытаюсь едко острить, собрав в себе все, что осталось от Лулу. Но когда я произношу эти слова, их правдивость размазывает меня, как удар в живот. Мы, ну, или, по крайней мере, я, давно прошла тот рубеж, после которого нет возврата.
Я