Всего один день. Лишь одна ночь (сборник) стр. 387
что стояли рядом с нами.
– Это мой лучший друг! – кричит один из них. У него озорные синие глаза, и он на голову ниже остальных, так что больше похож на хоббита, чем на голландца.
– Кто? – интересуется Рен. Теперь эти шумные голландцы, которые, похоже, пьяны, по очереди обнимают ее.
– Орландо! – отвечает хоббит.
– О! – восклицает Рен, ее бледные глаза распахиваются так широко, что начинают сверкать, как жемчужины. – О, – повторяет она для меня.
– А ты, случаем, не Роберт-Ян? – спрашиваю я.
На лице хоббита мелькает удивленное выражение. А потом он ухмыляется.
– Для друзей я Брудье.
– Брудье, – хохочет Вольфганг. И поворачивается ко мне: – Так мы сэндвичи называем.
– Брудье их очень любит, – объясняет один из его друзей, похлопывая его по животу.
Брудье/Роберт-Ян отталкивает его руку.
– Приходите сегодня на нашу вечеринку. Это будет всем вечерникам вечеринка! Он был великолепен, да?
Мы с Рен киваем. Брудье/Роберт-Ян продолжает болтать, насколько крут Уиллем, а потом его друг говорит что-то по-голландски, кажется, про Уиллема.
– Что он сказал? – шепотом спрашиваю я Вольфганга.
– Что не видел его, Орландо, наверное, таким счастливым с тех пор, как… тут я не расслышал, что-то про отца.
Вольфганг достает из кожаного кисета пачку табака и начинает скручивать сигарету. Не глядя на меня, он громко говорит:
– Кажется, актеры выходят
вон там, – он показывает на металлическую дверь в дальней части сцены.
Вольфганг закуривает. Глаза у него сверкают. Он снова указывает на дверь.
Мне кажется, что тело мое перестало быть твердым веществом, а рассыпалось на мельчайшие частицы. И превратилось в чистое электричество. И оно несет меня через весь театр, к боковой части сцены. Актеров ждет целая толпа поклонников. С цветами, шампанским. Когда выходит актриса, которая играла Селию, люди принимаются кричать и кидаются ее обнимать. Потом выходит Жак, за ним – Розалинда, ей дарят целую груду цветов. Сердце у меня колотится неистово. Неужели, подобравшись так близко, я снова его упущу?
Но потом я его слышу. Он, как и всегда, над чем-то смеется. И вот я вижу его волосы – они теперь короче, глаза – такие темные и яркие одновременно, лицо – небольшой шрам на щеке, который делает его еще красивее.
У меня дыхание перехватывает в груди. Я думала, что приукрасила его в своих воспоминаниях. Но скорее верно обратное. Я забыла, насколько он на самом деле прекрасен. Какой он – Уиллем.
Уиллем. Я готова выкрикнуть его имя.
– Уиллем! – громко и четко звучит оно.
Но это не мой голос.
Я даже касаюсь пальцами горла, чтобы убедиться.
– Уиллем!
Снова чужой голос. Потом я вижу какое-то движение. Из толпы выбегает девушка. Цветы, которые она держала в руках, падают на землю, и она бросается в его объятия. Он сжимает ее. Потом поднимает с земли, крепко обнимая. Его пальцы заплетаются в ее каштановых волосах, она шепчет что-то ему на ухо, а он смеется. Они кружатся, переплетаясь в своем счастье. В любви.
Я стою как вкопанная, глядя на это публичное проявление интимных чувств. Наконец кто-то подходит к Уиллему и похлопывает его по плечу, девушка соскальзывает на землю. Она поднимает цветы – это подсолнухи, и я бы выбрала для него именно их – и стряхивает с них пыль. Уиллем изящно обнимает