Всего один день. Лишь одна ночь (сборник) стр. 389
убеждала меня она. – Скажем, вы с Уиллемом еще незнакомы, Брудье пригласил нас на вечеринку, мы пошли, вы бы встретились впервые и влюбились друг в друга? Может, так и будет.
Хорошая теория. И я не могу не задаваться вопросом, произошло ли бы это на самом деле. Влюбились ли бы мы друг в друга, если бы встретились сегодня? Или начнем с другого – влюбилась ли я в него вообще? Или это было просто слепое увлечение, подпитываемое таинственностью событий?
Но у меня возникает и еще один вопрос. Может быть, все эти безумные поиски на самом деле вовсе не для того, чтобы найти Уиллема. А кого-то другого.
Я одеваюсь, и тут входит Рен с бумажным пакетом в руках.
– Привет, соня. Я тебе завтрак приготовила. Точнее, Уинстон. Сказал, что это традиционное голландское блюдо.
Я беру у нее пакет.
– Спасибо, – я замечаю у нее на лице безумную улыбку. – Значит Уинстон, да?
Она краснеет.
– У него рабочий день закончился, так что, когда ты уедешь, он отвезет меня на велике к тому своему другу, который научит меня чинить ботинки. – Мне кажется, у нее от этой улыбки сейчас лицо расколется. – Еще он настаивает, чтобы завтра я пошла с ним на футбол, «Аякс» играет, – Рен задумывается. – Этого у меня в списке не было, но кто знает.
– Это точно. Ладно, я скоро пойду. Чтобы и ты успела, гм, ботинки залатать.
– Но твой самолет же еще совсем не скоро.
– Ничего страшного. Я хочу без спешки, к тому же я слышала, что аэропорт просто классный.
Я укладываю в рюкзак остальные вещи, и мы с Рен спускаемся. Уинстон объясняет мне, как добраться до вокзала.
– Тебя точно не надо проводить на вокзал или в аэропорт? – спрашивает Рен.
Я качаю головой. Я хочу посмотреть, как она уедет на розовом велосипеде – как будто мы с ней завтра снова увидимся. Она крепко меня обнимает и три раза целует – как голландка.
– Tot ziens, – говорит она. – На голландском это значит «до встречи», мы же не навсегда прощаемся. – Я стараюсь проглотить вставший в горле комок. Уинстон садится на большой черный велик, а Рен – на маленький розовый, и они уезжают.
Я надеваю рюкзак и иду к вокзалу, тут недалеко. Поезда до Схипхола, аропорта, ходят примерно раз в пятнадцать минут, я покупаю билет и стаканчик чая и сажусь под шелестящее табло позавтракать. Увидев, что в пакете, я невольно смеюсь. Уинстон сделал мне хахелслах. Мы о нем столько говорили, но я этой вкуснятины так и не попробовала.
Я кусаю. Хахелслах хрустит, теплый хлеб с маслом тают на языке. И во рту у меня остается его вкус.
И я сразу же окончательно понимаю, в каком смысле время жидкое: передо мной вдруг протекает весь прошедший год, то сжимаясь, то расширяясь, и получается, что я одновременно нахожусь и в Амстердаме, ем хахелслах, и в то же время я в Париже, и его рука лежит у меня на бедре, и в то же время я в том первом поезде, который везет меня в Лондон, и я смотрю, как мелькают за окном сельские пейзажи, и в то же время я стою в очереди и жду «Гамлета».