Ход кротом стр. 379
побьют…
— Костя, ты в отпуску был. Как там Соцгород?
— Новые кварталы чудные, что ты! Дом как одно целое, внутри дома улица, все на ней: и лавки с товарами, и садик с яслями. Дитенка в ясли, сам на работу… Чудно, хоть и непривычно.
— Немец, небось, проектировал? Нынче много их.
— Говорят, вовсе француз, Курвуазье какой-то.
— Курвуазье, Костя, это коньяк. Его пьют. Ртом пьют, если что. Сходил бы ты, правда, на курсы общей культуры. Оно и стоит копейки, а хоть козлом при девушке не будешь. А про архитектора вашего в «Железнодорожнике» статья большая была, это французский социалист Корбюзье, к нам перебежал, когда во Франции фашизм в рост попер. В газете тот француз на вопросы отвечал: чего мол, сбежали в наши дикие степи? Отвечает: меня там хотели заставить проектировать большие тюрьмы для неугодных, каторги промышленного масштаба. Но самое говно, говорил — белые комнаты.
— Это как?
— Да черт его знает. Газету с продолжением заиграл кто-то, а где теперь старый номер взять?
— В библиотеке наверняка есть, — но продолжать фразу Александр не стал. Не строят планы до прибытия, недобрая примета.
И правда, вон Костя настороженно вглядыватся в темноту:
— Григорий, красный сигнал вижу. Бартатов закрыт.
— Приготовиться к торможению. И… Константин, глянь там.
Константин сунулся в тендер, поглядев на пассажира; тот притворился спящим, сам не понимая, почему. Константин вытащил из-под лавки сверток, погремел, пощелкал затворами, передал машинисту. Матерясь в тесноте рубки, Григорий раздал всем обрезы — даже в щелочку приоткрытых век пассажир ошибиться не мог.
Сопение, свисток, сильный толчок. Поезд встал.
— Локомотив к осмотру! — раздалось из темноты. — Чека Украинской Республики, старший оперуполномоченный Кондратьев. Именем Республики, положить оружие!
Железнодорожники, однако, впустили досмотровую группу только после проверки номера удостоверения по таблице. Вышло без обмана, обрезы снова убрались под лавку. Изображать спящего тут уже не выходило, и пассажир сел, как бы случайно прикрыв ногами гору оружия на горе угля. В черно-красной тьме, освещенной только сполохами топки, чекисты блестели кожанками как истые черти; несмотря на жаркий выдох из рубки, пассажир ощутил озноб. Сейчас и узнаем, годятся ли документы…
Но до пассажира очередь не дошла. В рубку вместился только один, старший из тройки чекистов. Он сразу же вынул фотокарточку и ткнул пальцем в кочегара:
— Синицын Александр Вячеславович, из крестьян, холост, беспартийный.
Кочегар удивленно отставил треугольную зазубренную лопату- «стахановку».
— Я Александр Синицын.
— Документы!
Перелистав бумаги, вынутые кочегаром все из того же фанерного кармашка на стенке, чекист заявил:
— Документы Синицына у вас краденые, Вячеслав Александрович, раз. Вы скрыли происхождение, два. На самом деле ваш отец преподаватель Усть-Сысольского училища Александр Николаевич Малышев.
— Трудящаяся интеллигенция, — отозвался кочегар. — Не баре.
— Баре, не баре — вы происхождение скрыли, обманули советское государство. Документ краденый, опять статья. Назвать, какая? Вы задержаны для разбирательства. Выходите!
— Кто у меня паровоз дальше поведет? — Григорий попытался было вмешаться, но старший чекист поглядел волком:
— Хочешь, неучтенное оружие найду? Бандформирование накрою, благодарность получу. Хочешь?
Григорий повертел головой. Отступать в рубке некуда, так что машинист привалился боком к дверце, отступив подальше от горячих дверей топки.
— Но послушайте! — крикнул Александр, — я же от белых уходил, вот и менял документы!
— Судье расскажете, — чекист убрал его бумаги в нагрудный карман.
— Александр отличный