Храм любви при дворе короля стр. 143
Нью-гейте.
Тюремщик, страшась разоблачения, больше не допускал к ним Мерси, все ее попытки проникнуть к ним не увенчались успехом, и они медленно умирали.
Какой жестокий мир, думала она, окружает, словно бурное море, островок покоя и счастья в Челси. На этом островке они чувствовали себя в безопасности, но теперь беспощадные воды залили его, уничтожили покой и красоту, оставя лишь воспоминания тем, кто жил там и любил эту жизнь.
Томас стал подниматься по лестнице, ведущей на эшафот. Она была сколочена наскоро и слегка пошатывалась.
Улыбнувшись, он сказал одному из помощников шерифа:
– Прошу вас, позаботьтесь, чтобы я благополучно поднялся. А при спуске обойдусь без вашей помощи.
Палач ждал Томаса. Глянув ему в лицо, этот ожесточившийся человек увидел его приветливость, снискавшую симпатии столь многих, торопливо отвернулся и пробормотал:
– Господи, прости меня… Томас похлопал его по руке.
– Соберитесь с духом, друг мой. Не пугайтесь своей обязанности… такова уж она. И ради уважения к себе постарайтесь не рубить вкось. – Потом опустился на колени и стал молиться: – Смилуйся надо мной, Господи, в твоей несказанной доброте…
Когда он поднялся, палач подошел, чтобы завязать ему глаза.
– Я сам, – сказал Томас.
Но сперва он обратился к людям, ждущим его последних слов. Он был очень краток, помня, что недовольство короля может пасть на его родных:
– Друзья мои, молитесь за меня в этом мире, а я стану молиться за вас в ином. Молитесь и за короля, чтобы Бог послал ему хороших советников. Я умираю королевским слугой, но прежде всего Божьим.
Потом он завязал себе глаза, положил голову на плаху и сдвинул бороду вбок со словами:
– Она неповинна в измене. Так пусть избежит топора. Когда топор опустился, на Тауэр-хилле воцарилось глубокое молчание.
Губы Томаса слегка шевельнулись. «Верный королевский слуга… но прежде всего Божий».
* * *Королю доложили о смерти сэра Томаса Мора.
– Да сгинут все изменники! – воскликнул он. Но в маленьких глазах его таился испуг. Люди на улицах роптали. На большее они не осмеливались. Они видели ужасную смерть картезианцев, а теперь голову Томаса Мора водрузили на шест на лондонском мосту рядом с головой праведного Фишера, епископа Рочестерского.
– Норфолк, скажите, что вы думаете… без утайки. Норфолк был смелым человеком. Он ответил:
– Что это прискорбно, Ваше Величество. Очень талантливый человек оказался таким упрямым… таким заблуждающимся.
– Вы, кажется, жалеете о его смерти.
– Ваше Величество, он был очень привлекательным человеком. Его любили многие, сир.
Его любили многие!
Король сузил глаза. Люди не забудут, что этого человека приговорили к смерти, потому что он повиновался своей совести,
а не королю. Верный королевский слуга, но прежде всего Божий.
Король проклял всех мучеников.
Этот человек не должен жить в народной памяти. В нем должны видеть изменника, человека, заслужившего смерть, изменника, чья голова по справедливости глядит с лондонского моста на воды Темзы.
Но Генрих понимал, что люди, проходя мимо, станут смотреть на голову этого человека, бормотать молитвы и просить у него благословения. Очень многим памятны его любезность, благочестие и добродетель.
При жизни он был Томасом Мором, хорошим, добрым человеком, после смерти он станет святым Томасом Мором.
Этого не должно быть.
Разве Мор не утверждал, что распространение враждебных ересей должно пресекаться