Хранить вечно (повести) стр. 315
самолета, если мы не найдем в лесу за линией фронта братьев-поляков, если мы не сможем до зари отправить обратно самолеты! Мерещились и гибель в объятом пламенем самолете, и плен, и пытки в гестапо. Трудно на войне людям с воображением!..
При свете фронтовой коптилки в отеле «Веселая жизнь» я написал письмо матери. Оно сохранилось, это письмо, и я привожу его здесь полностью. Вот что написано карандашом на двух вырванных из блокнота пожелтевших от времени страницах:
«14 мая 1944 года
Дорогая мама!
Пишу тебе, быть может, последнее письмо на аэродроме, откуда я улетаю в немецкий тыл. Тебе передаст это письмо майор из Генерального штаба в Москве, который улетит обратно, как только проводит меня.
Аэродром этот находится в Западной Украине, недалеко от Ковеля. Я готов был к полету последние полтора месяца, но различные обстоятельства задерживали вылет. Каждый день сидел я на аэродроме, но погода был нелетной. Сначала я должен был лететь с одним подполковником в группе из четырех человек, но теперь лечу вдвоем с радисткой.
Командование оказало мне большое доверие, так как посылает меня на очень серьезное задание.
Риска и опасности будет меньше, зато больше тяжелой работы.
Я лечу в партизанский отряд, а потом отправлюсь я Польшу.
Я сделаю все, чтобы выполнить задание. Или грудь в крестах, или голова в кустах.
На этот раз я не буду прыгать с парашютом — самолет летит с посадкой.
Но еще неизвестно, что опаснее — партизанский аэродром не внушает доверия.
Чувствую себя хорошо, даже очень — рана в порядке..
Главное, Родина верит в меня и дает мне настоящее задание.
Ладно, любимая мама! Не забывай меня. Поцелуй за меня сестер — Лялю и Ирочку.
Если сможешь, передай все это моей дорогой Тамаре. Я все еще надеюсь, что когда-нибудь она станет моей женой.
Горячо обнимаю и целую, люблю, твой сын.
Р. S. Наилучшие пожелания всем моим друзьям!»
Наспех написанное письмо я свернул треугольником, «Лена» тоже написала родителям, эвакуированным куда-то из ее родного Батайска. Мы вручили наши письма майору Савельеву уже у самолетов.
— Все будет хорошо, — оптимистически заверил меня майор. — Боевая ситуация, конечно, довольно острая, но ничего… Я надеюсь на тебя, Кульчицкий, крепко надеюсь!..
В этот раз по документам я «Кульчицкий». А «Спартаком» для Центра я стал давно.
В сумраке над аэродромом еще носились стрижи.
Мы молча обнялись с майором, понимая, что этот полет в тыл врага может оказаться моим последним полетом.
У самолетов, молча покуривая, стояли авиатехники. И от них тоже зависел успех всей нашей операции.
— Ну, «Спартак»! — взволнованно проговорил подполковник Леонтьев. — Крепко обнимаю тебя. Знаю, не подкачаешь! Ни пуха тебе, ни пера!..
— К черту, к черту!.. — Вот и вся моя прощальная речь перед вылетом в тыл врага.
Майор и подполковник жмут руку пилотам. Они в шлемах, в американских авиационных куртках из коричневой кожи на меху.
До костного хруста обнял меня Африкант Платонович, поцеловал трижды по-русски, щекоча усами:
— До скорой встречи, брат!
Увы, нам не суждено было снова увидеть друг друга.
Тамара села в первый самолет. Я во второй. Привязал себя к сиденью ремешками.
В свете ракеты вспыхнул прозрачный диск пропеллера.
«Удвашка», «кукурузник», «фанерка», «керосинка», «тихоход» — сколько прозвищ