За несколько лет до миллениума (сборник) стр. 58
небу орбитальных станций, а с них в свою очередь наблюдают за возвращением со звезд. Это Вселенная, которая покоится на трудах астрономов, геологов, физиков, биологов, социологов, фундаментальных трудах о мире, обществе и человеке, рассматривая их самые незначительные особенности — от решительности Спартака и невротических склонностей Гитлера до процентного соотношения евреев в Польше ко всему остальному населению или содержания минеральных веществ в водах Боржоми.
Галактика этой Вселенной складывается из миллионов звездных имен разной величины и светимости, из миллиардов томов, составляющих библиотеку. За поворотом открываются страны — свернешь налево, и тебя ожидает галантная Франция, рядом тускло светит переплетами холодная Скандинавия, а сделай несколько десятков шагов и ты услышишь, как шумно и многоголосо ссорится, торгуется, молится и ликует богатейшая испаноязычная литература. Новый поворот — и открывается Америка, грохочущий там-тамами Африканский континент, где-то за дверьми сонно дремлет никем до конца не познанный Восток. Еще дальше вообще открываются взгляду галактические дали с болотами Яйлы и Пандоры, небожителями Альтаира и змеевидными веганками, грустными Видящими Суть Вещей, мыслящими Океанами и живыми степлтоновскими звездами.
Отсюда, из библиотеки, кажущейся Вселенной, в стихи Леонида шагнули убийца Вилли и Ячменный Джон, де ля Барр, человек-сверчок, Петроний и Зазеркалье Алисы и многие-многие другие герои, включая бабочку-дракона, уже усевшуюся на его плечо. Он
был задирист и категоричен. Но время шло, и он повзрослел. Женился. У него родился ребенок. И работать он стал журналистом. А это, братцы, профессия, которая заставляет воспринимать мир всерьез.
Его приняли в Союз писателей.
Хотелось успеть много — в последний год Леонид как никогда испытывал потребность в работе. Стихи, проза, литературоведческие работы — все это предполагалось напечатать при жизни. О смерти просто не думалось — она была где-то далеко, она спотыкалась о его творчество и, казалось, никогда бы не поспела за ним. Но публикации случились позже, когда Леонида уже не стало. Обостренное видение мира было присуще ему с самого начала, он жил в стихах трагедией. Он так исступленно вглядывался в смерть, неудивительно, что смерть начала присматриваться к нему. Если очень долго вглядываться в бездну, бездна начинает вглядываться в тебя.
Он жил среди нас на изломе времен.
Я жил в стране, которая была
Прекрасней всех и потому светила
Наполовину, вот такой расклад:
Летит снегирь, а бабочки горят…
Мир его детства безвозвратно уходил, мир его взрослости казался безнадежно жестоким. Эльфы, водившие его в школу, гномы с голубыми фонарями, Саламандра, ожидавший у школьных дверей — все стало сказкой и только. Окружавший его мир был иным — нас уже повели «под белые руки лиса Алиса и Базилио слепой». Вместе с миром менялся и он, но в стихах его продолжал жить юный и чуть хулиганистый задира, которому были скучны старые ритмы и правила стихосложения, он взрывал их взрывчаткой собственного творчества, нимало не задумываясь о последствиях. Мальчишка, с любопытством заглянувший в поэзию двадцать первого века и оттого не похожий на всех остальных. Непохожесть на других — всегда признак таланта.
У меня на полке лежат его «Мистерии» — книга, которую задумал, но не увидел автор. Странная книга — непривычные стихи, загадочная, как ночная свеча, проза, удивительные эссе о Л. Толстом и Э. По. Впрочем, о них ли?
Пересказывать книгу — занятие