За несколько лет до миллениума (сборник) стр. 56
верилось, что это мог написать человек, знающий русский язык хотя бы на уровне третьего класса. С каким удовольствием и язвительностью Люба читала это вслух, вызывая веселый смех окружающих. Она всегда была очень чутка к слову, впрочем, собственные тексты Лукиных всегда отличались чистотой языка и ясностью мысли. Рискну предположить, что вклад Любы в это был немалым, они с Евгением всегда старались довести текст до немыслимого блеска.
А еще она писала стихи и прятала их даже от мужа. Позже, когда ее уже не стало, Евгений хотел собрать стихи для общего юбилейного сборника и не обнаружил даже черновиков. Стихи почти не сохранились, она все уничтожила, словно предчувствовала смерть, а написано было немало. Поэзия не профессия, это состояние души. Похоже, что она не хотела обнажать душу перед читателями. «Разве исповедь при третьем не становится рассказом?» В литературе она так и осталась в соавторстве с мужем, неотделимая от него, она в их общих книгах. Запомнилось великолепными совместными рассказами, озорными и веселыми повестями, в которых проглядывало ее лукавое и стервозное женское начало. Незадолго до смерти ее вдруг обуяло желание нравиться всем — ей казалось, что она безвозвратно утрачивает свое обаяние, отсюда были все ее сумасбродные выходки.
Нам осенних улиц промоины
Навязались опять в друзья.
Твои губы насквозь промолены
Бредом осени, и нельзя
Жженье пламени от свечения
Ограничить, минуя боль.
Сердца надвое рассечение —
Понимание, не любовь!
Последние годы ее вела по жизни любовь к сыну. Сын познавал мир. Она боялась его потерять. Сын искал идеалы. Она подстраивалась под него. Она хотела быть нужной ему. Отсюда смена богов: от Будды к Христу. Отсюда нравственные колебания, ведущие в черную пустоту. Все, что делала, Люба делала истово. Неожиданно уверовав, она уже не могла принять повести «Там, за Ахероном», и это стало концом блестящего творческого дуэта. Образовавшуюся в ее жизни пустоту уже нечем было заполнить. Жженье пламени от свечения ограничить невозможно. Внутренним огнем невозможно переболеть. Можно только сгореть дотла. Люба и сгорела.
Она похоронена на Центральном кладбище города. От могилы моего отца до ее могилы две минуты неторопливого шага. На кладбище не спешат. Иногда, посидев на могиле отца, я захожу к ней. Здесь похоронены родители Евгения Лукина. Отец и мать. И здесь же лежит его жена, которая была не просто товарищем — она была верным соавтором прекрасных и умных книг. Об ушедшем человеке всегда помнишь только хорошее. Как-то забываются ее безапелляционные, жесткие и не всегда приятные оценки и, наоборот, помнится то, как она говорила, расширив глаза: «Слушай, а ведь это отличные стихи! Этими строчками ты уже оправдал свое существование!»
Вот так.
Существование на земле можно оправдать только хорошей и профессиональной работой. Так она считала. И, наверное, была права. От нее осталось немного стихов, но это поэзия:
Что за ошибка! Чище
Не было глаз и нет!
Мне показалось: ищет,
Слепнет, теряет след…
Радость, улыбка, слабость,
Нежность моя — прости!
Волк отгрызает лапу,
Чтобы на трех уйти.
И даже если бы не было этих строк, она уже оправдала свое существование на земле. Оправдала прозой, написанной в соавторстве с мужем. Она была половиной автора Евгений и Любовь Лукины. В период совместного творчества
они