Загадочная Отечественная война стр. 138
апологетов империи зла, как борьба «хороших» и «плохих» парней. Причем «хорошие парни» одной страны часто оказываются «плохими парнями» в другой стране. Наши «защитники» бьются насмерть против их «агрессоров», наши благородные «разведчики» противостоят их коварным «шпионам»…
Я смутно помню собственное эмоциональное потрясение (лет в пять), когда я совершил удивительное открытие (кажется, во время игр «в войнуху»), что мы, оказывается (какой ужас!), можем быть чьими-то «врагами». Ранее мне казалось, что «мы», по определению, ничьими «врагами» быть не можем нигде и никогда. Мне-то было простительно. Возраст.
Изгнать моральные оценки из оценки исторических событий
нельзя. Более того, я уверен, что за такой дисциплиной, как «деонтология политики», большое будущее, если есть вообще будущее у вида Homo Sapiens. Но подмена исторического анализа морализаторством фактически граничит с попытками манипулирования историческими оценками.
Именно войны обнажают стыковые проблемы политики и этики намного лучше, чем иные исторические события. Тут легче всего политические и профессиональные оценки подменяются нравственными, нередко поверхностными и наивными оценками.
Эта военная история представлена в современной инфосфере как борьба благородных американских солдат, которые жертвуют жизнью, чтобы спасти рядового Райана. В ней коварные японцы бомбят симпатичных парней, романтически влюбленных в очаровательных героинь в Перл-Харборе; жестокие советские русские делят с нацистами многострадальную Польшу; расстреливают невинных польских офицеров в Катыни, оставляя вдовами и сиротами их жен и детей. Впрочем, на месте поляков могут оказываться столь же невинные прибалты или шведские дипломаты, замученные в подвалах Лубянки… И т. д. и т. п.
Апология этически неприглядных сторон и эпизодов отечественной истории вряд ли красит ее апологетов. Но история вообще не нуждается в апологии. В большей мере она нуждается в объективном и беспристрастном понимании.
Все черно-белые эмоциональные и высокоморальные интерпретации истории являются лишь инструментом работы с массовым сознанием, средством его мифологизации, орудием пропаганды, информационных войн, психологических операций.
Реальная история до неприличия неполиткорректна и неэтична. И если на четных ее страницах отъявленными подлецами предстают одни действующие лица, то… стоит лишь перелистнуть страницу… Что мы и попытаемся проделать.
История как «политика, опрокинутая в прошлое»Рискну утверждать, что мифологизация истории создается современными индустриальными методами, вполне современными технологиями. Смысловая трактовка ключевых событий актуализирует и формирует эмоциональные реперные точки для массового сознания, рационализирует и легитимизирует нужные политические и идеологические установки.
Исторические мифы — это информационное обеспечение, оптимально заточенное под определенную политику. В данном случае нас интересует политика в отношении России и русских.
Я понимаю всю циничность такой постановки вопроса: рассматривать, например, кинематографический шедевр крупного польского мастера кинематографии Анджея Вайды всего лишь… в контексте информационного обеспечения и сопровождения стратегического поворота польской политики в фарватер американских и натовских глобальных планов.
Будет, конечно же, вульгарным упрощением считать фильм «Катынь» всего лишь «мероприятием по обеспечению благоприятных морально-психологических условий для размещения в Польше американских ПРО».
Как было бы упрощением трактовать фильмы «Чапаев» или «Броненосец „Потемкин“» революционной пропагандой в художественной форме или «воспитательным мероприятием по легитимации советской власти». А в романе, например, Алексея Толстого «Петр I» видеть лишь пропагандистское оправдание историей чисток и политических репрессий 30-х годов XX века.
Но…
1. Упрощение далеко не всегда является искажением. Иногда упрощение позволяет увидеть суть, отбросив второстепенность деталей.
2. «Из всех видов искусства для нас самым важным является кино!» — говаривал Владимир Ленин