Зелёный мозг стр. 453
спросил Свенгаард. — Зачем?
— Инстинкт, — сказал Глиссон. Слово несло в себе компьютеризированную законченность, чувство нечеловеческой логики, от которой невозможно было скрыться. — Борьба — это инстинкт людей. Война. Насилие. Но их жизненные системы поддерживались таким тонким балансом на протяжении многих тысяч лет. За это они заплатили страшную цену — спокойствие, отвлеченность, скука, и вдруг приходит насилие со своими требованиями, а их способность изменяться, приспосабливаться давным давно атрофирована. Их рвут противоречия, и они все дальше и дальше уходят от той линии вечной жизни. Скоро они умрут.
— Война? — Свенгаард слышал истории о насилии, от которого оптимены сохраняли народ. — Этого не может быть, — сказал он. —
Наверное, это какая-то новая болезнь. Или…
— Я изложил вам факт, как вычисленный до последней частицы логики, — сказал Глиссон.
Калапина вскрикнула: — Что они говорят?
Она отчетливо слышала слова пленников, но значение их ускользало от нее. Они говори абсурдные вещи. Она слышала слово, регистрировала его, но следующее слово заменяло его без связи с предыдущим. Не было логической связи. Только одни непристойности. Она схватила руку Шруилла: — Что они говорят?
— Через минуту мы допросим их и узнаем, — сказал Шруилл.
— Да, — сказала Калапина. — Давно пора.
— Как это возможно? — выдохнул Свенгаард. Он видел, как две пары танцуют на скамейках высоко в конце зала. Были пары, которые обнимались, занимались любовью. Два оптимена начали кричать друг на друга справа от него — нос к носу. Свенгаард чувствовал, что наблюдает, как здания рушатся, земля разверзается и изрыгает языки пламени.
— Наблюдайте за ними! — сказал Глиссон.
— Почему они не могут найти компенсацию за это… изменение? — спросил Свенгаард.
— Их способность к компенсации атрофирована, — сказал Глиссон. — И вы должны понимать, что сама компенсация — это новая окружающая среда. Она создает еще больше требований. Посмотрите на них! Они прямо сейчас выходят из под контроля.
— Заставьте их заткнуться! — закричала Калапина. Она вскочила на ноги, стала приближаться к пленникам.
Гарви следил зачарованный и до смерти запуганный. В ее движениях была разбалансированность, в каждом рефлексе — за исключением гнева. Из ее глаз на него летела огненная ярость, сильная дрожь сотрясала все его тело.
— Ты! — сказала Калапина, указывая на Гарви. — Почему ты уставился на меня и бормочешь? Отвечай!
Гарви застыл в молчании, не из-за страха перед ее гневом, а от неожиданного понимания возраста Калапины. Сколько же ей лет? Тридцать, сорок тысяч? Может быть, если она была из самых первых — восемьдесят тысяч или даже более?
— Высказывайся и скажи, что ты хочешь? — потребовала Калапина. — Я, Калапина, приказываю это. Подчинись сейчас, и, вероятно, мы будем снисходительны потом.
Гарви уставился на нее не в силах вымолвить слово. Она, казалось, не осознает, что происходит вокруг.
— Дюран, — сказал Глиссон, — Вы должны помнить, что существуют тайные вещи, называемые инстинктами, которые направляют судьбу по неисследованным потокам реки. Это изменение. Посмотри, оно вокруг нас. Изменение — это единственная константа.
— Но она умирает, — сказал Гарви.
Калапина не могла понять смысла его слов, но она ощущала, что тронута чувством заботы о ней в его голосе. Она проверила догадку с помощью браслета с табло Шара. Забота! Он заботится о ней, о Калапине, не о себе или своей жене!
Она вошла в странную обволакивающую ее темноту, рухнула во