Библиотека

Желтые очки [= Удивительные очки] стр. 4

Размер шрифта
-
+
Тема

покраснел.

— Ты что же это, поддаешься, значит?

От обиды у меня из глаз чуть не брызнули слезы.

— Где? Что? — забормотал отец, бросив на меня быстрый взгляд. — Ах, это! Фу, черт, сглупил!

— Не буду я с тобой играть, — сухо сказал я и снял очки. — Ты что из меня дурачка делаешь?

— Ах, дурачка? — рассердился отец. — Ах, дурачка? Ну, погоди, сейчас я из тебя как раз дурачка сделаю. Вот это ты видел? А это видел? А это, это? Ну, что теперь скажешь?

Он разыграл размашистую комбинацию слонами и конем, загнал меня в угол — и попался на давно уже заготовленный мною элементарный линейный мат.

Я так и не понял, была эта ошибка случайной или подстроенной, но надевать очки еще раз не осмелился.

— Пап, а что тебя мучит? — спросил я как бы между делом, складывая шахматы в коробку.

— Меня? — переспросил отец, и вдруг глаза его стали мокрыми. — Смотри-ка, замечаешь… А я-то думал, тебе все равно. Спи спокойно, сынка, милый, всё будет хорошо, ложись.

Он думал, что я понял, почувствовал… А я, как пень с глазами, смотрел и не видел и не понимал ничего…

Спать я укладывался хмурый, от этих чертовых очков трещала голова.

И все-таки так п?шло устроен человек, что в темноте, лежа в постели, я снова нацепил очки: решил опробовать их на сестренке.

Что думает сестренка — было мне неинтересно. Что может думать пигалица одиннадцати от роду лет? Но я боялся, что очки размагнитятся за ночь и завтра я в них ничего уже не услышу.

Мне позарез нужно было узнать, что думает обо мне Иванова. Узнать — и выбросить эти чертовы очки, а еще лучше — сломать, растоптать, сжечь, чтобы не мешали жить никому.

Сестренка лежала на своей тахте у противоположной стены, ворочалась в темноте и вздыхала. «Умру, умру, о господи, умру, — зашептали очки, — противно, стыдно жить, зачем? Никому не нужна, все презирают, хожу как замарашка, фартук саржевый, платье кашемировое, смоются надо мной, все в шерстяных, а у меня кашемировое, локти заштопаны, всё кое-как, зачем жить? Зачем влачить существование в кашемировом платье, сижу у окна, штопку видно, и пересесть не дают, у Светки шерстяной фартучек, у Томки шерстяной фартучек, у Нинки хоть и старый, а все равно шерстяной, у меня у одной в классе саржа, и слово-то какое противное: „саржа“. У тебя из чего фартук? Из саржи, саржа, баржа, у меня фартук из моржа, ходите сами в моржовом фартуке, а я умру, зачем жить?» Ну, и так далее в том же духе.

Я лежал и удивлялся: сколько можно думать всё об одном?

Наконец не выдержал.

— Да купят тебе шерстяную форму, купят, успокойся, я попрошу.

— Попросишь, как же, — захныкала сестренка, и очки захныкали тоже: «Давно бы попросил! Видишь, мучаюсь?» Она заплакала взахлеб — и тут же заснула.

Я только было настроился полежать в очках тихонько и пофантазировать, что думает обо мне Иванова, как вошла питерская тетя. «Ну, Москва, — зашелестело в очках, — ну, столица, ну, народ. Все спать улеглись, похрапывают и в ус не дуют, что одинокая женщина по городу слоняется. Хоть бы за стол как следует попросили. Ну, подождите, я вас приму. Я вас

Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.