Жил был нож. стр. 6
него тучу баксов отвалил, не уж то он, об консерву, выкрошится.
Бедный Алик побледнел весь, лезвием задрожал. Прощайте, говорит, не поминайте лихом. Мы, конечно, перепугались, где ж это видано, чтоб ножами консервы резать, на то дегенераты есть, тупые, так и называются, консервные ножи. Хотя, я бы справился, ну РК бы замялась, для Хозяина не жалко. Но, как говорится, где русский нож пройдет, импортный плашки склеит. Взял Хозяин Алика и давай банку тушенки дырявить. И так и эдак и с проворотом. Марик бедный шарниром скрипел, из последних сил держался, чтоб не выкрошиться. Мы за него все болели. Выдержал нож, настоящим тесаком оказался, только маааленький кусочек на РКе скололся, но Хозяин не заметил, спьяну. Когда домой, вернулись, остальным рассказали, они только рады были, что не поехали.
Тут один китаец, в щелку выглянул и говорит:
– Мужики, у нас пополнение. Кажется, Хозяину еще один нож подарили.
Я наружу выглянул. Точно, хозяин какой-то сверток развернул, а там нож. Через часок Хозяин им наигрался, и к нам, знакомится, отпустил. Представьте, открывается дверь, заходит горбун. Натуральный. Все лезвие, как рахитом изогнуто. А в рукояти дырища. Инвалид, одним словом. Дык, еще и имечко у него оказалось, лайнер сломать можно: Керамбит. Я с третьей попытки выговорил. Только он присел, Хозяин его к Треугольничихе отправил.
Она к вечеру приползла, вся измочаленная.
– Хоть и инвалид, – говорит, – а с этим делом у него все в порядке.
– Пока, – говорит, – заточила, чуть богу бруски не отдала. Замучил Херамбит проклятый.
А горбун вернулся, веселый такой. Место себе рядом с китайцами занял. Я, типа, из тех краев, с Тайваня. Китайцы наши, норвежские возмутились, обозвали его «оппортунистом проклятым» и от себя прогнали. Пришлось горбатому рядом с нами устраиваться. Ночью Треугольничиха, во сне, так брусками звенела, что я встал ее в бок пихнуть. Подошел, гляжу, у ней на крышке паук нарисован. Выходит, родственница она, паукам дырявым. А с
виду и не скажешь, хорошо, хоть бруски у нее без дырок.
После Дня Рождения, Хозяин притих слегка. В работу погрузился. Любочка как-то подошла, ножик попросить. А Хозяин сказал, что нету. На нем в тот день всего ножей пять было. Я, горбун, швейцарец один, сзади чухонец в ножнах, и на ключах, совсем еще грудничок, даже без имени. Мы так ржали, что Любочка прислушиваться стала.
Так тянулись наши трудовые будни, пока Хозяин не наигрался с горбуном. Пришел Хозяин, однажды, всех нас на столе построил, долго изучал, ростом меряться заставлял, а потом говорит: Мелковаты вы чего-то. Сгреб нас в ящик и ушел. А вечером Треугольничиху к себе вызвал. Ну, думаем, никак еще, кого приобрел.
И точно. Приползает Треугольничиха, полуживая.
– Хозяин, – рассказывает, – РКой поехал, Гулливера купил. Не нож, а сабля. Странный какой-то, дырявый весь.
Ну, пауки обрадовались:
– В лезвии, – спрашивают, – дырки?
А Треугольничиха отмахивается:
– Не спрашивайте, – мол, – везде у него дырки и в лезвии, и в рукояти. Пока его точила, чуть бруски не переломала.
Тут супер-пупер-тактический ножик вскочил и говорит:
– Это земляк мой, сами знаете кто сделал, точно. Шпень даю!
Но, народ его засмеял.
Сидим, вообщем, ждем. От нетерпения фиксаторами пощелкиваем. Наконец слышим, идет. Ну, открывается ящик и заходит… такой громила, ржа меня побери.