Библиотека

Зимняя жатва стр. 153

Размер шрифта
-
+
Тема

становятся правдоподобными. Стоя со свечой у окна, он казался себе смотрителем маяка, пытающимся угадать признаки надвигающегося шторма, часовым на вершине сторожевой башни, следящим, чтобы орды варваров не пошли на приступ крепостной стены. Лес, порождая чудовищные тени, стал его тайным противником, коварные облака старались закрыть луну, ветер вздымал ветви деревьев, чтобы отвлечь внимание. Природа одобряла месть Матиаса и оказывала ему поддержку.

Однажды ночью, не в силах бороться с нервным напряжением, Жюльен проскользнул в коридор. Он снял почти всю одежду — собиралась гроза, и от духоты нечем было дышать, босые ноги липли к натертому паркету. В смятении мальчик подошел к двери материнской спальни. Вряд ли Жюльен знал, чего хотел, ему, пожалуй, было все равно, что он мог там увидеть, главное — определенность. Любая, пусть и самая неприглядная, правда. И в то же время он стыдился своей ревности, болезненного чувства собственности, которое низводило его до уровня Матиаса. Тщетно убеждал он себя, что жизнь матери ему не принадлежит, — чувство это разрасталось, пульсировало в его жилах.

Подойдя к двери спальни Клер, он взялся за фарфоровую ручку и приоткрыл дверь. Постель была пуста.

Он ощутил боль в животе, такую сильную, будто невидимая рука вцепилась ему в кишки. Собрав все, что еще оставалось от присутствия духа, Жюльен заставил себя пройти несколько шагов до спальни Этансона. Дверь была толстой, он ничего не услышал и опустился на колени, приложив ухо к замочной скважине. Разговаривали двое — мужчина и женщина. Один голос насмешливый, даже издевательский, другой — усталый и раздраженный.

— Вспомни-ка, вспомни, — призывал капрал, — маленькую гостиницу на улице Берне в Париже… Тогда, в сорок третьем, ты не была такой гордой! Как часто мамаша Барто меняла вам простыни? Раз в месяц или реже?

— Замолчи! — оборвала его Клер. — У меня нет больше сил это выслушивать. Не понимаю, почему тебе доставляет такое удовольствие ворошить прошлое? И не смей вмешивать ребенка — он

ничего не должен узнать!

Ай да Брюз, провидец Брюз! Мать и Этансон, оказывается, знакомы много лет, они вместе жили в Париже, пока он томился в пансионе Вердье. И не просто, а близко знакомы. Они снюхались… снюхались.

Другого слова Жюльен не находил, но оно прекрасно выражало смысл, который он в него вкладывал. К нему примешивался оттенок подлого сообщничества, стыдных, еще смутно ему известных вещей.

Раздавленный своим открытием, мальчик потихоньку отошел от двери. В ушах назойливо, как затверженная таблица умножения, звенели слова Бенжамена Брюза: «А если этого типа Клер знала еще со времен войны… погуляла как следует с ним в Париже? Если история с разминированием только предлог, чтобы привести его сюда, а тебе запудрить мозги?»

Перед ним ломали комедию с самого начала. Кем в действительности был Этансон? Спекулянтом, ударившимся в бега, полицаем, которого ждала смертная казнь? Одним из тех борзописцев, что целых пять лет писали всякие гадости о евреях, как, например, в газете «Я — везде» ? Или он политический обозреватель «Парижского радио», или артист, сотрудничавший с гестапо, или… Боже! Выбор огромен!

Можно не сомневаться, что Клер взяла себе в любовники одного из самых презренных воротил черного рынка, нагулявшего жирок на сотрудничестве с немцами. Да и не все ли ей равно? Сначала Адмирал,

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.