Живая защита стр. 4
ярком розовом поле. Она помогла бы Евдокии Сергеевне ставить закуски, разливать квас по кружкам, если бы та сказала хоть одно слово или взглянула бы по-доброму. Но Евдокия Сергеевна ее не замечала.
Долго и чопорно рассаживались аленовские бабы. Егор Матвеевич поставил перед ними две большие чашки со студнем.
— Это для начала, закусочка, — сказал он.
— Спасибочки, не голодные, — послышалось в ответ.
После баб за стол сели хозяева. На уголочке пристроился Павел, рядом выкроил место для Женьки.
— Дорогие гостечки! — начал Егор Матвеевич. — Извиняйте, если что не так…
Он подошел к Пантелею, облобызал его. Стаканы опорожняли, глядя в упор, в глаза друг дружке. Не закусывая, опять расцеловались.
Аленовские бабы сидели прямо, как деревянные, и цедили водку сквозь туго сжатые кувшинчиком губы. Не морщились, не тянулись к холодной спасительной закуске.
— А хозяйка что ж? — заметил кто-то.
— Я пить не буду! — заявила Евдокия Сергеевна и неприязненно поглядела на Женьку.
— Захворала? — спросил дед Пантелей.
— Да как же так… — опешил Егор Матвеевич.
«Зачем ты!..» — хотел закричать Павел.
Засмеялись, захихикали враз ожившие аленовские бабы.
— Извиняйте, гостечки… — виновато, со слезами на глазах проговорила Евдокия Сергеевна, отодвигая от себя стакан.
Женька выскочила из-за стола, повалила стоявшую у двери табуретку. Павел бросился за нею во двор, но Женьки уже и след простыл. И на улице не видно. Жаль!.. Все можно поправить, отец вмешается, поможет… Наверно, мигом пролетела по улице к своей матери.
За столом Егор Матвеевич оправдывался:
— Вы уж не ругайте нас, всяко случается. Я думаю, уладим.
Павел выпил за деда Пантелея, потом — за гостей. Расстроенный, он все высматривал среди аленовских баб розовое платье с желтыми мотыльками.
Запели тянучую «Калинушку». Мужских голосов не хватало, многие из родни лежали во фронтовых братских могилах. Пронзительные бабьи голоса не выводили раздольный мотив, а с тоскою вопили о чем-то ушедшем.
— Пашка, тебя кличут, — прошептал подошедший Пантелей и указал головою на дверь.
Качаясь, Павел вышел на улицу. Недалеко от избы, похрустывая в пальцах тонкой веточкой, вытащенной из плетня, стояла Женька.
— Идем на кордон, — приказала она.
— Погоди… поговорим. Сначала давай… помирю, а тогда пойдем…
— Идем, говорю!
— Праздник у нас, куда тянешь… Так не годится. На кордон всегда успеем.
— Не пойдешь?
— Я сказал: помирю…
— Сам мирись, если надо!
Павел ухватился за кол в плетне, чтобы не качаться. Женька испуганно отшатнулась.
В тот же день Женька забрала с кордона свое барахлишко и перед вечером с тощим узелком в руках прошла мимо избы Барумовых. Пускай видят!
Без малого шесть лет прокатилось после тех дней. Многое было. В институт он все-таки поступил и теперь — инженер.
Недавно, уже во время отпуска, встретил на улице Женьку. О-о, как округлилась! И прическа вызывающая, с большим кукишем на затылке, обтянутым тонкой невидимой сеткой. И золотая ниточка на шее, и перстень на руке.
Павел остановился. Не повела бровью, не моргнула. Лишь светлые глаза, встретившись взглядом и блеснув, стали неподвижными. Обдала запахом духов, скользнула мимо шелковым платьем. Не прошла, а проплыла в сторону сельской больницы, — она работала нянечкой. От ее гордости, от всего вида охватила Павла жалость и к ней, и к себе, и ко всему, что прошумело на одиноком лесном кордоне.
Сходить бы к однокашнику Вовочке Тузенкову.