Знаки и чудеса стр. 169
показал себя мягким, осторожным и мудрым правителем. Большая часть бежавших тюрок вернулась на родину. Он был в дружбе с китайским императором, а его брат Кюль-тегин, вероятно, обладавший более сильным характером, чем сам правитель, и в войне, и в мире был прочной опорой трона; когда юный принц скончался в 731 году, эта утрата тяжелым ударом поразила старшего брата.
Бильге-каган ненамного пережил принца; в 734 году он умер, отравленный своим собственным сановником как раз в тот самый момент, когда китайский император обещал ему руку одной из своих дочерей. А спустя еще 11 лет обратилось в прах и все прежнее тюркское великолепие, причем на этот раз смертельный удар был нанесен не китайцами — Бильге-кагану с большим искусством удалось в свое время заручиться их дружбой, — а другим тюркским народом, уйгурами, намеревавшимися взять на себя ведущую роль в Центральной Азии. Умеренное, осмотрительное и мудрое правление Бильге-кагана вызвало последний расцвет первого тюркского государства. Но, помимо его подданных, дальновидной политике Бильге благодарна и наша наука за особенно ценное для нее наследие.
Когда умер Кюль-тегин, его память почтил не только брат. Китайский император, основываясь на отношениях дружбы, господствовавших между тюркской державой и Ки-гаем эпохи Таиской династии, повелел соорудить на. могиле покойного внушительный памятник; когда же сам Бильге последовал за своим братом, его сын и наследник вместе с китайским императором поставили и ему большой роскошный надгробный монумент.
Оба памятника имеют надписи. Они и явились теми самыми текстами, которые в 1896 году сделали возможной дешифровку древнетюркской письменности.
Памятники простояли почти тысячу лет, забытые, Подобно другим таким же памятникам в других районах Российской империи, распространившей со временем свой суверенитет и на области, заселенные некогда древними тюрками. Они не привлекали к себе внимания до тех пор, пока Петр Великий не двинул Россию по пути прогресса. Постепенно пробуждалась жизнь и вокруг этих немых свидетелей далекого прошлого. С 1719 по 1727 год некий Даниэль Готлиб Мессершмидт, естествоиспытатель из Данцига, объездил Сибирь по поручению Петра. Ему удалось добраться от Нерчинска до пограничной с Маньчжурией реки Аргунь-Керулен. При этом уже в долине Верхнего Енисея, невдалеке от древних гробниц, он увидел на берегу реки два причудливых камня, покрытых изображениями и надписями; рельефы представляли сцены охоты и жертвоприношений, животных, лица людей и орнаменты. Что касается надписей, то. последние состояли из знаков, напоминающих северные руны. В дальнейшем копии, снятые с этих и других надписей, которые в то время считались, скифскими, с помощью одного из послов Екатерины II попали в Европу и были здесь изданы.
К началу XIX века, подобные находки становятся все более частыми, и в стольном граде востоковедов Париже постепенно начинают понимать их значение для истории всей Средней Азии. Приходит время первых отважных попыток дешифровки; среди пионеров мы встречаем А. Ремюза и современника и противника Шампольона, известного нам уже Ю. Клапрота. Груды их и старания пока еще тщетны, и вокруг новой письменности уже начинают громоздиться всяческие гипотезы: она превращается то в скифскую, то в письмо народа чудь, оказывается родственной северным рунам и даже уводит некоторых к кельтам и готам. Однако в конце концов, поскольку все попытки объяснения остались безрезультатными, интерес к памятникам мало-помалу утих, и они вновь погрузились в дрему.
К