Золотая всадница стр. 108
жена прочитала мне одно стихотворение. Я его похвалил, хотя и указал на некоторые ошибки, и тогда она призналась, что это мое стихотворение. Получилось так, что мои стихи ушли от меня очень далеко, и я их больше не чувствую. А ведь что такое автор, сударыня? Автор – это одновременно и отец и мать… хотя, если угодно, можно считать его отцом, а жизнь – матерью, потому что стихи и вообще любые произведения искусства порождает именно жизнь. Не знаю, можно ли считать меня сейчас автором тех стихов, если я их даже не помню.
– Конечно, можно, ведь они все равно ваши, – заметила Амалия.
– О-о, – протянул Брегович. – Видите ли, я считаю, что на самом деле человек проживает не одну жизнь, а несколько. Потому что человек в девять, допустим, лет – не тот же, что в тридцать или в семьдесят. Особенно легко это замечаешь, когда встречаешь кого-то из своего прошлого. Ты-то помнишь этого человека по его прошлой жизни, а он уже изменился и переживает следующую. По природе своей человек – оборотень, но из трусости и упрямства никак не хочет этого признавать. Взгляните хотя бы на меня: я был неважным учеником в школе, потом поэтом, а теперь я – памятник поэту Бреговичу. Если угодно, руины, – добавил он с неожиданно озорной интонацией. – И это обидно, потому что во сне мне порой снятся такие стихи! Но самое ужасное, что когда я просыпаюсь, я не могу вспомнить ни строчки. А ведь это потрясающие стихи, я уверен!
«Нет, человек не так уж меняется, – думала Амалия, глядя на своего собеседника. – Брегович был известным ловеласом, из-за этого, как говорят, он не преуспел ни на какой службе. И у него до сих пор, когда он говорит с женщинами, интонации и мимика ловеласа… пусть даже ему почти сто лет. Уверена, будь я мужчиной, он даже не стал бы тратить на меня время». И у нее снова защемило сердце, когда она подумала, в какой бедности живет этот незаурядный человек.
Однако, стоило Амалии намекнуть, что она хочет сделать для Бреговича что-нибудь, он мягко, но решительно отказался.
– У меня и в мыслях не было вас обидеть, маэстро, – смиренно сказала Амалия. – Может быть, у вас есть какое-нибудь желание, которому я могла бы помочь осуществиться?
– Сударыня, какие в моем возрасте могут быть желания? – пожал плечами старый поэт. – Разве что стать молодым хотя бы на день, но это совершенно невозможно. Или вернуть себе зрение хоть ненадолго, потому что сейчас я едва-едва различаю цвета и формы. На вас ведь синее платье, верно?
– Это костюм, – уточнила Амалия. – Цвета бирюзы.
– Бирюзы! – вздохнул Брегович. – И у вас, конечно, такие же глаза. Вы вошли в эту дверь, словно солнце, и осветили остаток моих дней. Это замечательно. На вас можно смотреть, солнце? – Он сделал вид, что заслоняет глаза рукой.
Амалия метнула взгляд на жену поэта и увидела, что та вся раскраснелась от ревности, хотя и силится делать вид, что все в порядке. Ах, маэстро, маэстро! И вы еще уверяли, что люди меняются!
– Смотрите, конечно, – сказала Амалия с улыбкой. – Но мне бы хотелось все же что-нибудь сделать для вас. Может быть, вы хотите нового попугая?
– Зачем мне новый,