Золотое побережье стр. 231
Тома:
– Твой внучатый племянник, Джим. Джим Макферсон. Сын Люси.
– Да, помню. Прости. Говорят, при кислородном голодании отмирают клетки мозга. Я тут прикидывал, так мой мозг должен был отмереть раз уже десять. – Короткий взвизг; видимо, это нужно считать смехом. – А я еще жив. Наверное, он у меня был ненормально большой, мозг этот самый. – Еще один взвизг. Том смотрит в окно. – Очень трудно не сойти с ума, когда ты один на один со своими мыслями.
– Да и в любом другом положении, такое уж сейчас время.
– Ты так думаешь? Жаль, жаль. Вот уж не думал услышать от тебя подобное заявление. Лично я – я стараюсь много не думать. Экономлю то, что осталось. Живу в… не знаю, как и сказать. В памяти. Это – огромная сила. Чем можно ее объяснить?
Джим не знает, что ответить. Насколько ему известно, память необъяснима, никто не может объяснить, каким образом разум способен возвращаться на многие годы назад, жить в этом прошлом, теряться в нем…
– Расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь про округ Ориндж.
Том прикрывает глаза. Ярко-красные морщины на серой коже, его лицо чем-то напоминает географическую карту.
– А, вот чего я тебе еще не рассказывал. Все как-то путается. Когда я только приехал в округ Ориндж. Все было усажено апельсиновыми рощами. Это я тебе говорил.
Он замолкает и некоторое время только дышит. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох…
– На первое наше здешнее Рождество подула Санта-Ана. А сразу за нашим домом был ряд высоких эвкалиптов. Наша улица упиралась прямо в рощу. Когда поднималась Санта-Ана, деревья скрипели. И с них падали листья. Пахло эвкалиптом. И… Да. Был как раз тот вечер, когда мы пошли колядовать. Это мама организовала. Моя мама была очень похожа на твою, Джим Макферсон. Все время работала для людей. Она была учительницей музыки. Собрались все дети и кое-кто из родителей, и мы пошли по окрестным домам. Пели. Там половина домов была еще недостроена. Очень горячо, когда воск капает на руку. А ветер все время задувал свечи. Чтобы не тухли, мы сделали для них такие раковинки из алюминиевой фольги. Мы пели в каждом доме. Даже в том, где жила еврейская семья. У моей мамы была специально приготовлена нерелигиозная рождественская песенка, не помню какая. Странная идея. И где только она все это разыскивала? Все выходили и говорили нам спасибо, а потом угощали сластями и пуншем. Потому что все, кто там жил, только что переехали со Среднего Запада, ты понимаешь? После такого ты начинаешь чувствовать, что это вот место – твой дом. Община. Потому что они не знали! Они думали, что живут в общине. Они не знали, что все теперь будут все время переезжать, люди будут приезжать и уезжать, приезжать и уезжать – они не знали, что поселились в большом мотеле. Они думали, что так и живут в общине. Вот и старались. Мы все старались. Моя мама всегда старалась что-нибудь сделать.
– Моя тоже старается.
Но Том не слышит, он далеко, в том вечере, когда поднялась Санта-Ана, он что-то бормочет – себе самому, друзьям своего детства, пытается вспомнить название рождественской песенки, защитить свечку от ветра.
Джим держит его за скрюченные пальцы, оба молчат и смотрят в стену.