Библиотека

Журавленок и молнии стр. 313

Размер шрифта
-
+
Тема

Зачем пугаете мальчишку? Кто его заставит платить? Он же не подписывал договор, чтобы сниматься…

Журка бросил взгляд в сторону телекамер и опять увидел курчавого оператора.

– А вас, Кошкарев, кто просил вмешиваться? – зло сказала Эмма Львовна. – Ваше дело – вспомогательная съемка.

– Если бы только это… – ответил оператор Кошкарев.

– Защитники нашлись… – бросила Эмма Львовна.

– Защитники не помогут, – сухо отозвалась Нина Семеновна. – Журавин должен понимать, что он срывает работу целой организации. Это как минимум стоит неудовлетворительной оценки по поведению за весь учебный год. И соответствующей характеристики.

Журка вспомнил Димку Телегина и сказал:

– Впереди еще пять лет,

исправлю.

– Но ты, дорогой мой, не исправишь другого! – вмешалась завуч Алла Геннадьевна, которая ведала внеклассной работой. – Тебя вышибут… да-да, именно вышибут из пионеров! – Очки ее, похожие на свадебную эмблему, торжественно засверкали.

– За что?! – крикнул Журка. – Что я сделал? Воровал или хулиганил? Или предал кого-нибудь? Просто сниматься не хочу!

– Вот за это и будешь исключен…

– А вот и не буду! Отряд не даст! А без отряда нельзя.

– Отряд проголосует, как нужно…

– А я галстук не отдам. Зубами вцеплюсь.

– Цепляйся, цепляйся. Доцепляешься… до колонии.

– Что вам от меня надо? – сказал им всем Журка. – Все равно я не буду сниматься. – И вдруг он заплакал. Неожиданно для себя. Все сильнее и сильнее. Неудержимо. Сел на диванчик, на котором недавно сидела Нина Семеновна. Прислонился щекой к покрашенному бронзовой пудрой подлокотнику.

Стало тихо-тихо. Журка слышал только свои всхлипы. Потом кто-то сказал чуть виновато:

– Ну вот, сам себя довел…

– Какая съемка, когда он в таком состоянии – негромко и досадливо произнесла Эмма Львовна Кергелен.

И совсем тихо (наверно, думая, что Журка не слышит) возразила ей Маргарита:

– Да поймите вы, что дело не в передаче. В нем дело. Если мы его сейчас не сломаем, что будет потом? В шестом классе, в седьмом, в восьмом? То, что он делает, – неподчинение. Для школы это хуже хулиганства и воровства.

– Но вы его уже сломали, – пренебрежительно сказала Кергелен.

"Да? – подумал Журка. – Черта с два…"

Они решили, что если он плачет – значит, готов. Но слезы сами по себе, а он сам по себе. Он всхлипнул еще раз, встал, вытер ладонями мокрые щеки со следами бронзового порошка и упрямо спросил:

– Можно мне идти домой?

Нет, его не пустили домой. Виктор Борисович закричал, что надо немедленно вызвать родителей.

– Они на работе, – сказал Журка.

Алла Геннадьевна подвела Веронику Григорьевну.

– Посмотри ей в глаза! Посмотри, посмотри. Она писала пьесу, старалась. А ты… Вероника Григорьевна, скажите ему!

Посмотреть? Ладно! Журка вскинул залитые слезами глаза. Но Вероника Григорьевна смотрела в сторону.

– Оставьте мальчика, – сказала она. – Пусть он решает сам. И пошла, такая усталая и грузная, что под ней прогибалась сцена.

– Ты бестолочь, Журавин, – шепнула Маргарита. – Ты знаешь, что с тобой сделают ее восьмиклассники?

Ее услышали. В молчаливой шеренге восьмиклассников прошелестел невнятный шепот. Потом оттуда сказали:

– Никто его не тронет.

Журка узнал: это был Егор Гладкой.

– Правильно! – подхватила Маргарита. – Потому что у вас есть благородство! А у него благородства ни

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.