Журавленок и молнии стр. 312
снова он увидел залитое слезами, измятое лицо женщины, услышал ее беспомощный голос: "Я же его люблю, он же сыночек мой…" И теперь он четко знал, что это было лицо Валеркиной матери…
– Ей кинокадры, а людям горе. Ни над кем, даже над виноватыми людьми, нельзя так издеваться, – уже совсем бесстрашно проговорил Журка.
– Журавин, Журавин, – изменившимся голосом произнесла Нина Семеновна. – Ты позволяешь себе лишнее.
– Тогда отпустите меня домой, – тихо попросил Журка.
– Домой – это невозможно. Ты смеешься? А спектакль? Ты должен сниматься, это твой долг. Понимаешь? Долг.
– Нет.
Виктор Борисович, Маргарита Васильевна и завуч Алла Геннадьевна качнулись к нему. Директор остановила их движением ладони.
– Журавин… Здесь собрались десять взрослых людей. Опытных, знающих свое дело и, уверяю тебе, неглупых. И все говорят тебе: "Юра, ты ошибаешься". Почему ты не можешь нам поверить? Почему ты, еще мальчик, считаешь, будто ты прав, а все взрослые не правы?
У Журки заболела голова, словно опять зажглись рефлекторы. И он сказал сквозь эту боль:
– Взрослые, конечно, всегда правы. Но я еще не взрослый. Зачем мне эта ваша правота?
– Я тебя не понимаю.
– Брандукова не стала бы сниматься, если бы узнала, кто режиссер. А я, значит, должен быть предателем?
– Но Брандукова уехала во Владимир. – вмешалась Маргарита Васильевна. – Она никогда не увидит этой передачи!
– Если не увидит, значит, можно? – сказал Журка. И услышал резкий короткий смех. Это зло и непонятно засмеялся у кулисы Горька.
– Но кто же виноват, что все так сложилось! – воскликнула Маргарита Васильевна. – Нельзя же из-за одного случая срывать общее дело! Теперь с Брандуковой все равно ничего не исправить! Что же делать?
Журка не знал, что надо делать. Но он точно знал, что делать не надо.
Не надо сниматься.
– Я пойду? – спросил у Нины Семеновны Журка.
– Никуда ты не пойдешь! – Она крикнула это уже без всякого добродушия. – Довольно комедий! Эмма Львовна, у вас все готово? Сейчас будем начинать!
– Нет, – сказал Журка. И увидел, как внизу у сцены ходит взад-вперед незнакомая седая дама (наверно, тоже с телестудии). Она ходила, держалась за виски и повторяла:
– Немыслимо. Немыслимо. Какой-то мальчишка… Это не позволяют себе заслуженные артисты…
– Наверно, он думает, что передача нужна мне, – с резкой насмешкой произнесла Эмма Львовна. – Да объясните вы ему, что передача нужна тысячам зрителей. Нужна вашей школе. Людям нужна! И объясните ему, что простаивает техника! Из-за него. Он знает, во сколько обходится минута простоя телевизионной аппаратуры? А если студия предъявит счет его родителям? Они же не расплатятся всю жизнь!
Голова перестала болеть, но слегка кружилась. И было все как во сне, когда снится бой и очень обидно, что ты в этом бою один и не сможешь победить. Но это был не сон. Журка сказал:
– Сам расплачусь, если надо.
– Вы посмотрите! – воскликнула завуч Алла Геннадьевна. – Какой миллионер! Ты что, наследство получил?
– Да, – сказал Журка и подумал, что пусть. Дедушка не обиделся бы за книги. Он же сам писал: надо делать по-своему, если считаешь, что прав.
Откуда-то издалека, из зала вдруг дошел до сцены спокойный и молодой голос:
–