Журавушки стр. 173
Посмотрел на Романа, потом выглянул на улицу, взглядом проводил пару журавушек, что кружились неподалеку, и вздохнул. Нахмурился. Долго молчал, потом опять раздвинул занавески и ткнул, показывая.
– Почему, говоришь… – Он растёр тёмное лицо, всё в глубоких морщинах. – А ты у нашей власти спроси. Спроси, почему они закрывают магазины, больницы, школы. Почему люди уезжают – это у нашей власти нужно спрашивать. Вспомни, Ромашка, сколько деревень было по нашей речке. А сейчас ехал, видел, что с ними стало? Молодежь уезжает, а старики остаются. Фронтовиков по пальцам пересчитать можно, а остальные в журавушек превратились и курлыкают, душу изводят. И так повсюду, куда ни глянь… Ай, ладно, что об этом говорить. Лучше расскажи, как живёшь.
– Да нормально живу, дядька Ефим, – сказал Роман. – Ребята выросли, отдельно живут. В общем, всё хорошо. А приехал… Знаешь, дядька, ночами стала деревня сниться. Даже запахи, вкус хлеба чувствовал. Друзей видел, с кем росли и играли, и нашего Володьку Соловушку. Так и снится, будто сижу рядом и его песни слушаю. И тебя видел, будто в гости прибегал, а ты угощал меня блинами, которые тебе тетка Варвара с дядькой Леонтием принесли. Принесли для тебя, а я их съел. До сих пор вспоминаю блины тётки Вари. У, вкусные! Утром проснусь, а на душе светло. И не выдержал. Собрался и помчался сюда, чтобы тебя увидеть, с соседями посидеть и нашу деревню посмотреть да журавушек послушать. Много стало их, очень много!..
– Шаргуновых давно уж нет, в журавушек превратились и курлыкают над головами, чтобы помнили их, чтобы на мазарках проведывали. А ты до сей поры вспоминаешь блины тетки Вари. Видишь, Ромашка, сам говоришь, тянуло сюда, и помнишь, как жилось тебе в деревне, значит, ты остался деревенским жителем, а не городским, – ткнув пальцем вверх, подытожил дядька Ефим. – Ладно, хватит болтать. Разговорами сыт не будешь. Давай-ка по стопке опрокинем и повечеряем.
И дядька Ефим взялся за стопку.
Роман выпил. Огнём полыхнуло внутри. Он закашлялся. Головой мотнул и быстрее стал хлебать жиденький суп. Хрустел луком, солёненькими огурчиками, жевал рыбью мелочёвку, видать, кто-нибудь из соседей принёс, брал кусок хлеба, вдыхал запах и зажмуривался – запах хлеба ночами снился. А потом снова тянулся к тарелкам…
Дядька Ефим сидел. Изредка отщипывал крошку хлеба, медленно катал её во рту, а сам всё смотрел на Романа, то хмурился, брови сразу сходились к переносице, то улыбался, и морщинки разбегались по лицу, и снова о чём-то думал…
– Здорово, дядька Ефим, – заскрипела дверь, и на пороге появился Андрей Шилов, держа в руках несколько буханок хлеба и ещё какие-то свёртки. – На вот, привёз, что ты просил. Всё купил.
– Ай, молодца, Андрюшка! – сразу вскочил дядька Ефим. – Проходи, проходи… Присаживайся, повечеряй с нами. Мой Ромашка приехал. Радость в доме.
– Я же его привёз, – хохотнул Андрей. – На станцию приехал. Гляжу, он стоит и озирается по сторонам, сиротинушка. На журавушек засмотрелся. Пожалел его, бедолагу. Добросил до развилки, а сам дальше помчался.
– О, значит, с меня подарок, – заторопился дядька Ефим. – И не противься! Так принято…
– Ладно, дядька Ефим, я побегу, – сказал Андрей. – Мне ещё к Петровне нужно заскочить, потом к Авдеевым и Гусаковым загляну и домой поеду – устал сегодня, – и взглянул на