Звёздная Кровь. Изгой IX стр. 21
Яд замедлял меня, лишал способности адекватно реагировать, отнимая моё главное преимущество – сверхчеловеческую реакцию Восходящего.
Фиа остановилась, наблюдая за мной с откровенным, злорадным торжеством.
– Яд смертельный. Любой другой уже бы сдох, корчась у моих ног. А ты крепкий, – её голос сочился ядом не меньше, чем её клинок. – Но так даже лучше. Будешь дольше мучиться…
Полуторный меч выпал из ослабевших, непослушных пальцев и звонко, почти по-погребальному, ударился о камни. Звук падения моего меча о камни стал тем финальным аккордом, тем последним ударом в литавры в грандиозной симфонии моего поражения. Мир поплыл, теряя свои резкие, жестокие очертания, превращаясь в акварельный набросок, безжалостно размытый холодным дождём. Фиа надвигалась на меня, её силуэт дрожал и двоился, словно отражение в кривом зеркале. Её призрачный клинок гудел, как разъярённый, готовый к смертельному укусу шершень.
В первые, бесконечно растянувшиеся доли этой секунды, меня накрыл ледяной, животный ужас. Не благородный страх воина перед смертью, а тот первобытный, парализующий, липкий ужас, что живёт в спинном мозге. Страх перед небытием, перед болью, перед окончательным и бесповоротным концом.
А затем, как бывало всегда в минуты смертельной опасности, когда душа уже готова была покинуть тело, что-то щёлкнуло. Я переключился в иной, бесчеловечный режим. Чувства, эта ненужная, обременительная роскошь, отмерли, уступив место холодным, отточенным до автоматизма рефлексам. Тело, ещё не до конца покорённое ядом, действовало само, как марионетка, чьи нити дёргал инстинкт выживания.
Она сделала выпад – смертельный, выверенный, идеально рассчитанный на то, чтобы пронзить моё сердце и оборвать эту жалкую комедию. Но я, вместо того чтобы отпрянуть, уклонился и шагнул ей навстречу.
Обхватив её за талию, я резко сблизился, используя её собственный смертоносный импульс против неё же, и нанёс удар лбом в переносицу. Это не было гениальным тактическим расчётом. Это был чистый, животный рефлекс, вбитый в мои мышцы годами муштры и десятками боёв. На расстоянии её клинок был абсолютной смертью. Вплотную же он превращался в бесполезную, хоть и ярко светящуюся палку. Мы рухнули на скользкие, ледяные камни единым спутанным, барахтающимся клубком, в нелепой пародии на объятия любовников.
Борьба на земле была короткой, грязной и отчаянной. Вскоре я оказался сверху, удерживая её запястье. Удар! Ещё удар! И энергетический меч покатился, лезвие его выключилось. Ватные, предательски непослушные мышцы горели огнём от напряжения и яда. Я нанёс несколько быстрых, грязных ударов кулаком в область её солнечного сплетения. Каждый удар отдавался тупой, ноющей болью в моих собственных костяшках. Я бил вкладывая всю массу своего тела, добавляя в каждый удар всё отчаянное, первобытное желание жить. Она зашипела от боли и ярости, как змея, её руки с обломанными ногтями царапали мою шею и одежду, пытаясь дотянуться до моих глаз.
И вот тогда, прижав её всем своим весом к ледяным, мокрым камням, я замер на одну невыносимую долю секунды. Передо мной, во всей своей абсурдности, возникла дилемма, острая, как лезвие её отравленного стилета. Я безоружен и отравлен. Мои мысли едва ворочались в черепе, превратившись в вязкий, мутный кисель. Но она, даже прижатая к земле, всё ещё представляет смертельную угрозу. А я обязан убить её. Сейчас. Здесь. Но могу ли я убить женщину голыми руками, даже если это спасёт десятки