54 метра стр. 333
моей спиной. Стало снова страшно. Я обернулся и увидел себя, точнее мое тело. Оно лежало, выгнувшись дугой, с глазами навыкат, с черными большими зрачками. Из глаз текли непрекращающейся струйкой слезы. Из носа фонтанировала, словно гейзер, вторя ударам сердца, вишневая кровь. Она залила всю грудь и тягуче стекала на кровать, впитываясь в белую простыню.
— Ах-ах-х-ах-ах-х-ахх-х, — монотонный хриплый звук с бульканьем лился из моего горла и становился все громче и громче. Звук нарастал, пока не стал настолько громким, что я зажал уши и зажмурил глаза…
Я в своем теле вскочил и резко сел. Кровь повсюду. Иголки из тела постепенно уходили, тепло возвращалось. Сосед, спавший в нескольких шагах на другой койке, мирно посапывал. Все мое тело трясло от страха и необъяснимого. Я очень не хотел еще раз встретиться с незнакомой мне сущностью и ощутить нечто подобное. Я вскочил и принялся включать везде свет.
Щелк, щелк, щелк — щелкал я выключателями, и темные помещения насыщались мерным, с нарастанием, гудением дневных ламп. Щелк — и очередная дневная лампа с миганием и потрескиванием загоралась в помещении.
— Вставай!!! Вставай!!! — тряс за грудки я своего напарника, пока тот не сел на кровати и не спросил:
— Что случилось?
Когда я ему рассказал, он, конечно же, не поверил и сказал:
— Тебе приснилось, а кровь — из-за слабых сосудов.
Дима худой, словно скелет, отслужил полгода где-то на «материке» (так здесь называют части, к которым можно добраться по земле, а не по воде и воздуху). В той части его постоянно избивали старослужащие, и он до сих пор не отошел. Он до сих пор не верил, что его не мучают по ночам. Он, словно забитое животное, каким я был в Держине и на первом курсе НВМУ, загораживался от любого резкого движения или звука. Иногда он говорил со мной: «Я шел в армию несколько дней по лесу. В моей деревне осталось восемнадцать человек. Только старики и старухи. Один я молодой остался. Работы нет. Родители умерли. Бабушка — единственный мне близкий человек. Есть почти нечего, кроме ягод и грибов, собранных за лето и осень. На бабушкину пенсию покупали муку, соль перловку и масло. В огороде рос картофель и немного лука. В армии хоть одели и накормили». Я смотрел на него, и сердце сжималось от жалости. Он был атеистом-прагматиком и поэтому снова лег спать. А я знал точно, что мне никак нельзя спать, иначе все может повториться.
Что ОНО хотело? Что ЕМУ от меня было нужно? Что мне теперь делать? Я задавался этими вопросами и не знал ответов. Может, это из-за книг? Я же пишу о вещах, которые любой священник назовет богохульными…
И я сжег все, что у меня было в рукописях. Тетради горели в железном тазу, превращаясь в пепел, поднимающийся вверх. Там было все, что я написал. Было обидно, но страх перед неопознанным был сильней. Сгорели все стихи и первый вариант этой книги. Три 98-листовых тетради, исписанных от корки до корки, были уничтожены. Но покой не приходил. Я знал, что этого недостаточно, и дождавшись утра, ушел в гарнизон. В госпитале у меня были знакомые тетеньки, у которых я хотел спросить совета. Церкви в гарнизоне не