Аид, любимец Судьбы. Книга 3: К судьбе лицом стр. 16
одном из царств тебя не примут как должно. Оставайся на земле, которая принадлежит всем. Оставайся там, где приказал тебе быть Эгидодержец. Здесь тебе места нет!
Эринии зашевелились, перекинулись взглядами. Тизифона нерешительно гладит бич.
Нет, если уж провожать бывшую наставницу в выбранную ей жизнь – то с пышностью.
– Сфена, Эвриала! – горгонам нечасто достается владычье слово. Они и в зал-то – не всегда осмеливаются, все больше – в свите у царицы, зато теперь вот теперь с готовностью склоняются перед троном, поблескивая золотыми руками.
– На поверхность ее. Немедля.
Посидел, послушал торжествующие вопли Аты (хотя для кого другого – там бездна горя, не вычерпать). Свита повалила посмотреть, как богиню обмана будут вышвыривать на поверхность – кроме Гекаты.
Белокрылый еще раньше успел улизнуть, будто по чьему-то зову. Ладно, все равно не нужен. Обойдусь без его чашки, эти заявятся в любом случае.
Жаль, Кора спустится через две-три недели, для бессонницы – рано. Значит – сны.
В последние годы они отступали через несколько ночей после прихода жены, а возвращались – сразу же после.
Видел ли я вообще сны до этого?
Не видел. Крал куски настоящего: отголоски битв, урывки о пирах на Олимпе, память о теплых женских касаниях, смутные голоса смертных, взывающих
и приносящих жертвы, и надо всем – вечное ядовитое тартарское «рано или поздно».
Или так – нырял в колыбель тьмы, полную неявных шорохов, оттенков, в которые только всмотрись – потонешь.
Пока не пришли эти – плесневые. Уже в чем-то привычные (десять лет как-никак), почти неизменные: покрытые пушистой зазеленью троны, налет разложения на дворцах, гнильца на мраморных колоннах, статуях, полях брани… на мире.
Но в эту ночь сон был иным.
Пустым, холодным, тяжким.
Я шел по миру – по чьему-то миру, не узнавая его. Глядя со стороны: вот прихотливые изгибы Стикса… вот бездонная прозрачности Леты. Ивы над Коцитом мотают гривами – отросли. Бурлит Ахерон… Ахерон ли? Все было не то, не так, словно – перестал узнавать то, на что насмотрелся за века. Будто нужное что-то вычеркнули, выдрали…
Флегетон пыхал тревожными, зелеными отблесками вместо обычного багреца. Я шел по когда-то своему миру, и дорога сворачивалась кольцами змеи под ногами. Чернели ослизлые, давно выщербленные плиты. Тени брели мимо – с угрюмой безнадежностью, не зная, куда несут себя.
Асфодели понурились, спрятали глаза.
Памятный уступ торчит источенным временем зубом.
Серые скалы под уступам причудливо испятнаны – белым и черным. Просыпали снег. Потом сверху припорошили углем. Или нет, цветы разбросали. А потом сверху – ядовитыми, черными болотными растениями.
…перья. Легкие, тонкие – залюбуешься. Разбросаны, как лишние, по серым камням. Наверное, какая-то хозяйка подземного мира вышла, подушку распотрошила над камнями – выбросила белые, легкие перья на слабый ветерок, прилетевший сверху. Вот они и валяются.
Потом пришла еще одна хозяйка. С еще одной подушкой.
С железными, черными перьями.
Черное и белое сплелось на сером. Где-то железо прилегло отдохнуть на пух. Где-то пух улегся сверху на железо, не боясь порезаться.
Вперемешку.
По-братски.
Смотреть на перья можно было – вечность: переплетение противоположностей на холодном сером фоне. Только непонятно еще – как смотреть, когда под ногами разевает голодный рот бескрайняя бездна. Не Тартар –