Аид, любимец Судьбы. Книга 3: К судьбе лицом стр. 220
битву.
– Дядя, там… они не боятся молний. Падают, а потом поднимаются, и стрелы Аполлона их не сражают. Копья Афины и Ареса, молот Гефеста, трезубец… А они бьют и бьют, и непонятно, откуда черпают мощь, и становятся все сильнее. Небо дрожит. Вокруг Олимпа – пожары, там нечему гореть, но все горит! Или может, это они горят…
Он, кажется, был пьян отчаянием поражения – он ведь не помнил, как это.
Я тоже не помню. Было когда-то, в Титаномахии…
С кем-то другим.
– Мойры – мойры вступили в битву! Тогда, – это слово он произнес шепотом, потому что за ним были Гекатонхейры и скалы, летящие в небо, – не пошевелились, сидели и нитки вили, а сейчас выскочили с булавами! Орут, что какие тут нити и жребии, сначала самим бы отбиться…
Персефона приходила вчера. Бледная: увидела, какие толпы теней бродят по берегам Леты вокруг судейского места. Спрашивала, не нужно ли ей подняться наверх – предупредить мать… О чем, – сказал я, – что горят поля и леса, а люди умирают? Догадается сама. Ей не впервой.
Перед тем, как уйти, жена поклонилась – непонятно, по привычке, с насмешкой или просто так.
– Афина предлагает взывать к Ананке. Говорит, что спрашивать осталось только ее… А что она может нам сказать, если они неуязвимы! Какую помощь может посоветовать…
– Пусть взывают. Никогда не знаешь, что посоветует Ананка.
– А что делать мне?
Измученное лицо с полосой сажи на носу – детское.
Гермесу повезло вечно оставаться немного ребенком. Афина вот родилась взрослой, Аполлон совсем младенцем взялся за лук, чтобы убить дракона, преследовавшего мать, а Гермес…
«Этот гад опять что-то утащил!»
«Врррредитель! Подложил мне поросенка в постель! Главное – откуда он тут поросенка взял?!»»
«Найдите мне этого вестника! Если он еще раз вздумает накрасить меня во сне румянами Геры – я… я…!!!»
Вечный ребенок, он всегда лучше других знал, что ему делать. До этого дня.
Наверное, когда рушится мир вокруг тебя – это страшно.
Я поднялся. Сделал два шага к резному каменному столу, источавшему холод.
Снял со стола хтоний и протянул племяннику.
– Бери.
– А ты разве не…?
– Битва Олимпа с Гигантами меня не касается. Я достаточно повоевал.
– Влады… дя… д-даже Деметра просила, говорила – пусть бы брат… как раньше… И Посейдон, и Гера…
Вот как, и Гера. Впору просиять ярче Гелиоса от осознания своей значимости.
– Я не вмешаюсь в эту
битву.
Я научился говорить так, что со мной не хотелось спорить. Племянник погас. Угрюмо озирал каменный покой, тер пальцем нос, испачканный сажей. Взвешивал в руке хтоний.
– И что мне с ним делать? Чем он поможет одолеть их? Победить?
– Ничем. Это не оружие воина. Не оружие лавагета. Не оружие победы.
– Что тогда?
– Способ остаться целым самому.
Кажется, он был в ужасе. Недоуменно взглядывал то на шлем, то на меня. Мол – как так, остаться самому? Самому – без остальных? Без Семьи?!
Если вдруг Алкионей будет соответствовать своему имени, и засов на дверях тюрьмы отодвинут в сторону – пусть хоть кто-то…
Впрочем, такого не может быть.
– Поступай с ним как