Аид, любимец Судьбы. Книга 3: К судьбе лицом стр. 226
шел к тому, в чем не было сомнения: шел побеждать.
– Ты уходишь, царь мой?
Жена была в одиночестве – без свиты. И зал, где она встретила меня, тоже был пуст, не считая двух-трех теней-служанок, но они живо уплыли в двери.
– Да.
– Сражаться с Гигантами?
– Нет.
– Тебя не будет долго?
– Может быть.
Она помолчала немного, не осмеливаясь подойти ближе: так и стояла, за пять шагов, глядя в глаза.
Давно я на нее не смотрел. Видел – недавно, делил ложе, как положено, а не смотрел – давно.
Ты изменилась, Персефона. Румянца на щеках будто и не было, исчезла нежная округлость черт – где же вечная, воспеваемая рапсодами юность? Губы искривлены-изломаны, готовы плеваться горькими, хлесткими словами. Глаза – зелень Элизиума: мертвое величие.
Прямая, холодная, острая, как лезвие меча… да.
Так ты больше подходишь своему трону. Моему миру.
Мне.
– Что ты прикажешь мне делать в твое отсутствие?
– Оставаться во дворце.
– Я выполню приказ Владыки. Я буду ждать твоего возвращения.
Равнодушно, холодно. Правдиво. Когда это она научилась так правдиво врать – у Аты, что ли, уроки брала? Поклонилась в знак прощания и покинула
зал не спеша – с достоинством царицы подземного мира… как – и ничего не скажешь напоследок, царица?!
Видимо, ничего. Да и тем, кто идет побеждать – не положено напутствий.
Им положены пышные встречи после победы.
Из-под ног куда-то шарахнулся Гелло. Из-за угла полетело бурчание Эвклея.
Не останавливаясь, я надел свой новый шлем – черный, глухой…
Основной зал. Шаг. Скучный, простой – шаг. Владычий, холодный, тяжелый, неспешный… Еще шаг.
Следующий шаг я сделал уже по земле Беотии.
Безмятежно журчал ручей по зеленой ложбинке, зажатой в кулак суровых скал. Где-то далеко у Олимпа гром воевал с огнем, а за пятьдесят шагов стрелы отливала каленым золотом колесница с четверкой храпящих вороных коней – моя колесница.
На ней были двое.
* * *
Он стек на землю не спеша, двигаясь гораздо ловчее, чем если бы у него были ноги. Черные змеиные кольца примяли зелень травы. С гудением унеслись в разные стороны потревоженные пчелы.
Он улыбался – и почему-то сразу стало ясно, что он отлично умеет улыбаться, не то, что я…
Геракл спрыгнул следом, поигрывая своей палицей – хмурая гора, на которую зачем-то посадили сверху львиную бороду. Смерил взглядом с недоумением сначала меня, потом Алкионея…
– Сам поехал, – сказал зачем-то. – Я его хотел на плечо, да и… связать еще. А он сам поехал. Сказал, хочет с тобой увидеться.
Я кивнул, не отрывая глаз от сияющей мне в лицо улыбки.
Ярче лучей безжалостного Гелиоса, в тот первый день. Я пока еще не различал лица – только улыбку…
Наверное, так улыбается Судьба.
– Стрелу он все-таки получил, – сообщил Геракл из-под своей шкуры. – Вместо «радуйся». Чтобы не высовывался.
Я не кивнул. Не моргал. Улыбка слепила глаза, но я знал: если моргну – увижу худшее.
Его лицо.
– Возьми колесницу, – сказал я. – Тебя ждут на Олимпе.
Прозвучало как «убирайся». Гипнос – или кто-то из его сыновей? – шептался у Ахерона со своей подружкой из нимф. У