Аид, любимец Судьбы. Книга 3: К судьбе лицом стр. 224
выжигающий все естество серп…
В пальцах старика играет кинжал закаленной бронзы. Кончик кинжала лениво скользит по серому мрамору стола, рисуя змеиные кольца.
Змея истории на рисунке свилась, пригрелась… кусает собственный хвост.
– Ты говорила с ним, так ведь? А сказала ли ты ему, что будет, когда он победит? Если станет тем, кем рожден? Погибелью Аида?
Если ты уберешь меня – новое копье над миром – его руками? Слышишь, Ананка – там в Тартаре ждут его победы. Прислушиваются, боятся шелохнуться…
– Это… очень… страшные… строки…
Голос все тише. Отдаляется, уходит. Наверное, ей уже нужно туда – на Флегры, куда прибыла моя колесница. Наверное, нужно подсказать своему новому избраннику – что делать…
А из глухой, полной предвкушением тишины Тартара долетает в такт – «Рано или поздно», и непонятно, для кого эти слова – для меня? для нее?
– Да, отец. Теперь я понял. Рано или поздно даже Судьба оказывается загнанной в угол. Кто бы из нас ни победил – пострадаешь ты и твой свиток. Если я смогу перешагнуть… подняться над ним… новое копье над миром. Владыка-чудовище. Свержение Зевса, торжество подземного мира на поверхности… И раз уж чудовища не умеют прощать – когда-нибудь я припомню тебе нашу игру с самого начала. Припомню… рано или поздно.
Усмешка того, в чаше, делается особенно едкой, и морда змеи на мраморе украшается двумя клыками. Наверняка ядовитыми – как без яда свой хвост кусать?
– Если выиграет он – он просто откроет Тартар. Ты знаешь, что выйдет оттуда. Одержимый местью за заточение… Крон не оставит тебя в покое. Он хотел сжечь твой свиток? Он это сделает, наверняка он додумался в Тартаре – как. Кто бы ни победил – я или Алкионей – над миром повиснет копье, а щита у тебя больше не будет. Выковать новый ты не успеешь.
Да. Эти строки в твоем свитке написаны кроваво-черным. И для меня, и для него.
– И что ты будешь делать, когда мы сойдемся в бою? Кому из нас будешь помогать? Кому – нашептывать советы?
– Никому.
Кинжал замер в пальцах – одиноким ядовитым зубом. Змеиным.
Никогда я не слышал такого ее голоса – вконец осипшего и хриплого, пьяного от отчаяния и усталости.
– Это страшные строки, Владыка. Слишком страшные. Поэтому я промолчу. Я не вмешаюсь. Не приду на помощь ни тебе, ни ему. Я положусь на Судьбу…
Нужно бы мстительно улыбнуться. Сказать, что покойному Мому-насмешнику понравилась бы эта история: Судьба полагается на Судьбу! Вмешалась, наворотила, перепутала нити у собственных дочерей, свела в смертельной борьбе двоих чудовищ, какое ни победит – мир треснет и расколется, не хуже Титаномахии…
А сама бочком в сторонку слезы утирать. Тут такое творится, что уже только понаблюдать можно.
Я не стал улыбаться: зачем. Все сказано.
Пальцы наткнулись на махайру – она тоже лежала на столе. Кажется, я хотел всучить ее племяннику вместе с хтонием. Тускло блеснул в руках адамантий – блеском прошлого. Перекованное оружие, в котором – ни крупицы прежней силы, только новая. Только та острота, что была обретена под ударами молота, в
огненных горнилах, при закалке…
Повесил серп на пояс.
«Зачем?» – виновато прошелестела Судьба.