Акука стр. 119
пахнут смолой. Не сразу догадываюсь — от вожжей. Руки старика сообщают хвойный запах, дух даже горячим варёным картошкам, блинам и хлебу. Только в сенокос хвойный дух уступает травному и никогда — навозному.
В электрическом сумраке костёла и возле него много детей. Они опрятны и строги, даже малыши.
В храме у пана Юсиса своё сидячее место во втором ряду, за долгие годы насиженное и настоенное самым старым прихожанином. Мессу слушает до конца. Ксендз непременно задерживается возле Яна, ценит старика, даже подтягивается в его присутствии.
Думаю, и скептик ловит себя в храме на непознаваемости происходящего, на тайне. В чём тайна службы и тайна храма? Как согласовать свободу нашей воли с судьбой? Тоже неразгаданная тайна. Давным-давно сказано: «Всякая тайна грудью крыта, а грудь рубахой».
Может быть, тайна в недосказанности, в театральности или в ошибочной ясности. Такой ясности, когда «кто таит, на том горит»?
И всё-таки храм — намеренная тайна. Правда христианин имеет здесь возможность осознать главное: от лекаря не таись.
Месса кончилась. Тихие прихожане покорно покупают у ворот самодеятельные сладости — детишкам и тем, кому ходить к службе не по силам. Мы купили конфет и фруктовой пастилы — всем старым и малым хуторянам.
Теперь в магазин и домой.
Что в магазине? Хлеб, много разного хлеба. У Яна в городе есть богатая страстишка — роскошная швенченеляйская кондитерия. Здесь старик берёт огромные круглые или овальные сладкие пшеничные хлебы. Каждый килограмма по два и больше.
Впервые за день старик улыбается. Поглаживает хлебы. Удача! У каждого из нас по два дорожника. Так называют всё хлебное, привозимое с дороги, из другого места в гостинец. В Литве эта традиция живёт крепко.
Мы снова на лесной дороге. Теперь она обратная. Однако рассказы Яна не бывают обратными: все туда, туда.
Куда? Я же говорю: туда, в его трудовую стать, в мою голову.
— А Горбачёв в Москве живёт?
— Да.
— Далеко от тебя?
— Далеко.
— Богатый?
— Наверно.
— Без земли?
— Зачем ему земля на всем готовом.
— Что ты скажешь…Вожжи теперь и вовсе лишние. Лошадка любит возвращаться в Шилишки. Знает, куда бежит!
Обратный путь кажется короче. Мы уже чувствуем запах хутора. Нас встречает крепкий сенный, медовый дух, видно, сено ворошили.
— А что, пан, в Москве косят или уж скосили?
— У нас давно не косят даже газоны. Нету лугов, русла в граните, берега в асфальте, нет двориков. Одна столица.
— Не косят, что ты скажешь…
— Кто теперь поверит, пан Юсис, что столица от слова стол? Ни стола, ни подстолья!
Проезжаем скошенный луг.
— Сенцо, что твой чаек, товарышч! — радуется Ян.
— Похоже, — гордо принимаю я комплимент сену на свой счет.
Ян в своем приходе! «Счастлив приход, где нет королевской дороги; счастливее тот, где нет королевского замка , а самый счастливый — не знающий господина». Это Кристионас Донелайтис сказал.
— Спасибо, пан Юсис, за поездку!
— Нет за что, товарышч.
Пахарь — целая система веры и гармонии. Система осознана до инстинкта, до наследственной уверенности в будущем, пусть и политым кровью и потом.
Но система рухнула с намеренным разорением и убиением династий земледельцев в 40—70-е годы.
Слава Яну! Слава последнему!
А что дальше?
ПивбарНаш дом обит по бревнам досками. Антон любит пописывать на них разные слова. Учится.
Нашел древесный уголек у печки, доски терпят, уголёк пишет: река, рыба, дом, вода, хутор, мама, пивбар…
Подходит бабушка, читает вслух.
— Баб, не читай, я не все написал, — мальчишка нервничает, хочет отвлечь. — Ну не читай!
Бабушка не отвлекается, продолжает читать. Дошла до последнего слова:
— А это что за слово?
— Это я не для тебя, это я для Анджея написал.
Анджей — правнук Яна, на три месяца старше Антона. Значит Анджею четыре года, девять месяцев. Иногда на субботу-воскресенье родители привозят его на хутор. Мальчишки вместе играют, ссорятся, мирятся.
Анджей паренёк набалованный, кусачий, без тормозов. Как старший, он быстро научил Антона кое-чему, например, некоторым неприличным словечкам, частушкам.