Акука стр. 121
хотя на вкус немного вяжут.
Бабушка обнимает внука за плечи:
— Как ты думаешь, сколько лет я бабушка?
— Много, — отвечает Антон, — ты родилась маленькая и доросла до бабушки.
— Нет, это ты сделал меня бабушкой. Тебе четыре с половиною года и я четыре с половиной года бабушка.
— Не-е-ет, — не верит внук, — ты шутишь, да?
— Не шучу. До тебя я была жена и мама, а четыре с половиной года назад родился ты и я сразу сделалась бабушкой.
— Не-е-ет, ты доросла!
Кажется, внук обиделся, что всё на него свалили! За само понятие «бабушка» обиделся, для Антона оно большое, как море, а ему арифметикой головёнку морочат.
Согласиться с мальчишкой можно!
Я не мешаю им спорить. Ложусь лицом в ежик бледно-сиреневого чабреца. Под солнцем его мелкие цветочки на ползучих былинках обдают лицо влажным ароматом сладкого перца. Чабрец тоже необходим нашему чаю-настою.
Переворачиваюсь на спину, перекатываюсь в гвоздички. Раскинул руки, опрокинулся крестом среди сухих, трескучих коровьих блинов. На жену, на внука поглядываю. Жена поит в Лакае тёлку. Внук качается на плакучей ивовой ветке.
Глаза сами закрываются, сомлел. Солнце просвечивает ресницы, щекочет веки красными иголочками. Проваливаюсь в розовый жгучий туман, голова кружится. Задремал вместе с обожжёнными травами.
В раскрытую ладонь упало что-то живое, горячее и шершавое. Сквозь ресницы вижу Малину — старую корову. Она шлепнула в мою ладонь язык, шумно поскребла-подышала и вылизала. «Долог у коровы язык, да не велят говорить»!
Малина попробовала полизать кеды, пожевала конец штанины и отошла, мотнув головой. Её кривой правый рог
насмешливо, по-мефистофельски загнулся в небо.
Двух других коров пани Франтишки зовут, конечно, Калина и Рябина.
Марыся подходит к нам с подойником и марлей. Она спешит: ей ещё кормить лебедей. К их дому уже две недели приплывает по Лакае семья диких лебедей-шипунов. Приплывают в два часа дня. Первым скользит отец, за ним четыре серых, неказистых гадких утёнка. Мать-лебедиха плывёт последней. Лебеди ждут, когда Марыся вынесет им хлеба, и вместо благодарности шипят, вытягивая шеи. Наедятся и куда-то ускользают до следующего дня: были и нет, словно воздух недвижный сдул.
Марыся сливает молоко в нашу банку через марлю. Густое, пенное молоко, как пиво. Цедится в трехлитровую банку еле-еле. И процеженное тоже покрывается живой шипящей пеной, хлопающей радужными пузырями.
— Антон! Пять глотков парного и домой!
— Иду! — мальчишка спрыгивает с ивы. Пьёт молоко жадно, вздыхает, отдувается.
— Всё! — он отстраняется от банки. — Дед, давай посмотрим, как пани Марыся поедет домой на велосипеде?
Видно и внук оценил что-то Мефистофельское в облике и повадках доярки!
СозвучияДед, мы с тобой пешки, поэтому пойдем пешком за реку.
— Конечно.
Дорожка поросла по бокам лесными и луговыми цветами. Антон повторяет их названия. Сам себя обучает:
— Лю-тик, лю-пин.
Скажет и радуется созвучиям.
— Не-забудка, по-забудка, — пробует слова на смысл, на согласие.
Глаз мальчишки останавливается на цветке земляники:
— Дед, земляника расцвела. Это значит «раз цветок». Зацвела значит «за цветком», отцвела значит «от цветка»,
— Стройно у тебя получилось. Пожалуй, так и есть, — я соглашаюсь с внуком.
Помню, ещё в Москве он сказал как-то:
— Пассаж от слова «пассажиры». Массаж от слова «массажиры».
Случайные созвучия вводят в грех моего маленького корнеслова. Но до чего точно «пассаж» и «массажиры» передают движение сотен тысяч приезжих людей по московским магазинам!
Входим в дремучее, сырое место, пробираемся, к берегу. Антон бросает в Лакаю шишки:
— Шиш-ка, миш-ка, нож-ка, блош-ка, кош-ка, — отвечает он звуком на звук, просто так, из-за шиш-ки.
— Пу-ночка, пе-ночка, — пошёл по птицам звуки ловить! Мои кеды скользят по мху в воду. Еле удерживаюсь на крутом спуске.
— Осторожно, дед! Здесь очень юрко. Юркий бережок, раз — и в воду!
Вода в Лакае чистейшая, видим ершистую элодею, подводные листья-ленты стрелолиста, толстые медно-белесые корни аира, ходят уклейки, окуни, голавли. На мелководье греется стайка мальков.
— Рыба вывела рыбят, — вторит сам себе Антон, —