Анискин и "Фантомас". Киноповесть стр. 26
возвращается к Витьке, который тоже уже понял, что произошло. Петька берет товарища за руку, ведет в класс.
Мальчишки садятся на свою парту, не глядя друг на друга, замирают. В открытые окна проникает веселый шум большой перемены; легкие занавески раздувает ветер, солнце светит во всю ивановскую.
– Ты не молчи, Петька, ты чего-нибудь говори, – жалобно просит Витька Матушкин.
– А я чего могу говорить?! – зло кричит Петька, но немедленно меняет тон. – Я ничего не знаю, Витька! – тихо говорит он. – Был Фантомас да весь вышел…
И они опять горестно замолкают.
Возле мощной буровой вышки, во время пересмены, собрались рабочие-буровики,
всего человек двадцать. В опрятных синих спецовках они живописно расселись – кто устроился на пеньке, кто посиживает на штанге, кто на крыле трактора; другие сидят просто на земле. Идет шестой час вечера, и Анискин то и дело посматривает на часы – он, как всегда, торопится.
Отдельно от рабочих расположилась руководящая тройка буровой партии – начальник, секретарь партийной организации, профсоюзный руководитель.
– Слово имеет Валентин Валентинович Бережков, – объявляет начальник.
Поднимается пожилой рабочий.
– Не думал я, – наконец говорит он, – что наступит час, когда я буду стыдиться смотреть на Василия Опанасенко. Трудно мне, товарищи, муторно! Разве можно поверить: опытный механик, хороший товарищ, старательный работник гибнет из-за такого дерьма, как водка? Я бы, наверное, убежал на край света, если бы мне пришлось быть на месте Василия…
– Правильно, абсолютно правильно! – кричит с трактора геолог-азербайджанец. – Зачем пить водку, когда есть хорошие азербайджанские вина. Пришли гости, принесли в дом радость – пей хорошее вино! Хочешь, Вася, мои папа и мама пришлют тебе три ящика лучшего вина?
Геологи сдержанно посмеиваются, начальник партии поднимает руку.
– Не мешайте выступающему, товарищ Мамед-оглы, – просит он. – Продолжайте, Валентин Валентинович.
Пожилой буровик хмурится.
– Нефть – чистый продукт, – говорит он, – и добывать ее надо чистыми руками… Это все, товарищи! Я не привык стыдиться товарищей по работе.
Бережков садится в тяжелой гнетущей тишине, и теперь видно, что не только он, но и другие геологи стыдятся смотреть на сжавшегося в комок Василия Опанасенко.
– Слово имеет Игорь Юрьевич Протасов… – объявляет председательствующий.
Слышно, как на Оби тревожно гудит буксирный пароход. Наверное, испуган близким красным бакеном – в сентябре река узка.
На дворе еще светло, солнечно, когда Петька Опанасенко возвращается домой. Войдя в ограду, он видит отца, который, сгорбившись, сидит на крыльце.
Услышав шаги, Опанасенко-старший поднимает голову, ловит взгляд сына, отвертывается. Тогда Петька садится рядом с отцом, подпирает рукой подбородок. Они молчат, так как, видимо, нет слов, которые они могли бы сказать друг другу. Что делать? Как жить дальше?.. В молчании проходит много длинных секунд, затем Опанасенко-старший тяжело разжимает губы.
– Меня взяли на поруки, – еле слышно произносит он. – Прости меня, Петруха!
В тишине выходит из дома мать, немного постояв, тоже садится между мужем и сыном. Опять тянутся бесконечно томительные секунды.
– Сколько ни болела, а все равно умерла, – вдруг бодрым, веселым голосом произносит Валентина Ивановна. – Идемте, мужики, ужинать. Идемте!
Мать семейства, оказывается, накрыла ужин не в кухне, а в просторной гостиной. И какой ужин – праздничный, обильный, в