Анж Питу стр. 6
но при одном условии.
Питу поник головой, но поскольку был в полной власти достойнейшего аббата, смиренно ждал продолжения.
– Ты ответишь мне без единой ошибки на вопрос, который я тебе задам.
– На латыни? – с тревогой поинтересовался Питу.
– Latine, – подтвердил наставник.
Питу испустил глубокий вздох.
Настало молчание, и в тишине до слуха Анжа Питу донеслись радостные вопли школьников, играющих на площади перед замком.
Питу вновь испустил вздох, более глубокий, чем первый.
– Quid virtus? Quid religio? – задал вопрос аббат.
Слова эти, произнесенные с самоуверенностью педагога, прозвучали для бедняги Питу, словно труба ангела, возвещающего Страшный суд. Он так напряг все силы своего разума, что на миг ему показалось: сейчас он сойдет с ума.
Однако умственная эта работа была столь же напряженна, сколь и безрезультатна, так что ждать ответа на поставленный вопрос можно было до бесконечности. В ожидании его безжалостный экзаменатор, не торопясь, с шумом заправил обе ноздри нюхательным табаком.
Питу понял, что отвечать все-таки надо.
– Nescio, – объявил он в надежде, что невежество его будет выглядеть более простительным, ежели он признается в нем по-латыни.
– Ты не знаешь, что такое добродетель? – задыхаясь от негодования, возопил аббат. – Не знаешь, что такое вера?
– Да нет, по-французски знаю, – объявил Анж. – Я по-латыни не знаю.
– В таком случае убирайся в Аркадию, juvenis! Между нами все кончено, оболтус ты этакий!
Питу был до такой степени удручен, что не сделал и шагу, чтобы убежать, хотя аббат Фортье извлек из-за пояса плетку с такой важностью, с какой на поле боя командующий армией извлекает из ножен шпагу.
– Но что же мне делать? – вопросил несчастный юнец, горестно опустив руки. – Кем же мне стать, если у меня нет надежды поступить в семинарию?
– Становись кем угодно, мне это, черт бы тебя побрал, безразлично!
Добрейший аббат был до того разъярен, что уже почти дошел до богохульств.
– Но вы же не знаете, что моя тетушка уже считает меня
аббатом!
– А теперь она узнает, что ты недостоин даже стать пономарем.
– Но, господин Фортье…
– Я сказал тебе: вон! Limina linguae.
– Ну что ж, – произнес Питу с видом человека, который долго противился принятию мучительного решения, но, наконец, принял. – А вы позволите мне забрать мой пюпитр? – спросил он, надеясь, что это даст ему некоторую отсрочку, а за это время в сердце аббата Фортье возобладают чувства милосердия и жалости.
– Забирай, забирай, – прозвучало в ответ, – и пюпитр, и все, что в нем находится.
Поскольку школа размещалась на втором этаже, Питу уныло поплелся вверх по лестнице. Он вошел в класс, где вокруг большого стола, казалось, все еще занимаются четыре десятка школьников, с огромными предосторожностями приподнял крышку своего пюпитра, чтобы проверить, все ли обитатели оного на месте, с бережностью, свидетельствовавшей о заботливом отношении к этим представителям животного мира, водрузил его на голову и медленно, размеренным шагом побрел по коридору.
В конце его, указывая на лестницу рукой, сжимающей плетку, стоял аббат Фортье.
Хочешь не хочешь, а надо было пройти через это Кавдинское ущелье, и Анж Питу постарался сжаться и принять как можно более приниженный вид. Впрочем, это не спасло его от последнего контакта с орудием, которому аббат Фортье был обязан успехами лучших своих учеников, хотя воздействие оного