Анж Питу стр. 625
командир с медалью! – в восторге завопил Клод.
– Ну что, соглашаешься? – спросил Дезире.
– Согласен? – спросил Клод.
– Ну ладно уж, согласен, – ответил Питу, не устояв перед их энтузиазмом, а может быть, и перед другим зародившимся в нем чувством, которое зовется гордостью.
– Уговорились! – воскликнул Клод. – С завтрашнего дня ты наш начальник.
– И что я буду с вами делать?
– Обучать строевой службе, что же еще?
– А ружья?
– Ты же знаешь, где они.
– Ах да, у аббата Фортье.
– Несомненно.
– Да, только аббат Фортье может нам их не отдать.
– Что ж! Ты поступишь так же, как патриоты в Доме инвалидов: возьмешь их сам.
– Сам?
– Мы тоже подпишемся, а кроме того, если надо, мы сами тебя отведем; да мы весь Виллер-Котре поднимем, коль скоро будет такая необходимость.
Питу покачал головой.
– Аббат Фортье упрям.
– Ну, ты был у него любимым учеником, он ни в чем не сумеет тебе отказать.
– Вот и видно, что вы его совсем не знаете, – вздохнул Питу.
– Как? Ты полагаешь, что этот старикан нам откажет?
– Он откажет даже эскадрону королевских рейтеров. Это упрямец, injustum et tenacem. Правда, – перебил себя Питу, – вы даже латыни не знаете.
Но оба арамонца не дали себя смутить ни цитатой, ни колким замечанием.
– Эх, чтоб мне провалиться! – сказал Дезире. –
Хорошего начальничка мы выбрали, Клод: всего-то он боится.
Клод покачал головой.
Питу спохватился, что рискует своей славной репутацией. Он напомнил себе, что удача благосклонна к отважным.
– Ладно, так и быть, – сказал он, – посмотрим.
– Так ты займешься ружьями?
– Попробую.
Легкий ропот неодобрения, который уже начинал было витать над обоими патриотами, сменился одобрительным шепотом.
«Ишь ты! – подумал Питу. – Я еще не стал у них начальником, а они уже пытаются мне указывать. Что же будет, когда я стану командиром?»
– Попробуешь? – подхватил Клод, качая головой. – Этого недостаточно, нет, недостаточно.
– Ах, недостаточно? – удивился Питу. – Тогда принимайся за дело сам, уступаю тебе свои полномочия: ступай сам к аббату Фортье, поспорь с ним и с его плеткой.
– Стоило возвращаться из Парижа в каске и при сабле, – презрительно возразил Манике, – чтобы бояться какой-то плетки.
– Каска и сабля – это еще не кираса, да и будь я закован в броню, аббат Фортье всегда сумеет отыскать в ней изъян и добраться до меня своей плеткой.
Казалось, Клод и Дезире поняли, что он хотел сказать.
– Ну, Питу, сынок! – сказал Клод.
(Сынок – это дружеское обращение, весьма распространенное в тех краях.)
– Ладно, уговорились, – отвечал Питу, – только уж я буду требовать повиновения, черт побери!
– Вот увидишь, как мы будем повиноваться! – воскликнул Клод, перемигнувшись с Дезире.
– Только позаботься о ружьях! – добавил Дезире.
– Уговорились, – заключил Питу, на душе у которого было весьма тревожно, хотя самолюбие уже начинало возбуждать в нем великую отвагу.
– Обещаешь?
– Клянусь.
Питу простер руки, оба товарища последовали его примеру; таким образом на лесной полянке при свете звезд трое обитателей Арамона, трое невольных подражателей Вильгельма Телля замыслили учинить революцию в департаменте Эны.
А дело было в том, что перед взором Питу, испытавшего такие страдания, забрезжила счастливая надежда стать командиром национальной гвардии, облеченным всеми знаками отличия, и ему казалось, что это гордое звание подвигнет мадемуазель Катрин если не на угрызения совести, то хотя бы на раздумья.