Ашхабадский вор стр. 271
Естественно, Алексей пошел первым.
Чтобы никто нечаянно не забыл завернуть кран, кранов не было и в помине. Принцип действия душа был как у унитаза: потянул за веревочку – вода полилась, отпустил – не льется. Карташ дернул за веревочку столько раз, сколько было необходимо, чтобы смыть дорожные пот и грязь, чтобы выгнать из тела вялость.
Маша тоже не слишком увлеклась – завершила помывку одновременно с Гриневским. Затратить на водное священнодействие столько же времени, сколько двое мужиков – это, без всякой иронии, для женщины вполне нормально.
Она вышла и демонстративно тряхнула мокрыми волосами на кусты ежевики, ломящиеся от черной, налитой соком ягоды
– типа, видишь, поливаю, вода даром не расходуется, все в дело. Да что за ерунда с ней происходит?!
Саша, сидящий на скамье в терпеливом ожидании, когда они закончат с водными процедурами, провел их в дом – трехэтажное, не слишком навороченное в смысле архитектурных излишеств сооружение, просто бетонный куб с окнами. В доме была полутьма и приятная прохлада. Зашли в комнату, посреди которой стоял накрытый стол.
– Садитесь, кушайте. Сейчас позову дядю Дангатара.
Дядю, отметил Карташ. Значит, не сын. Тогда брат? Или все-таки племянник, раз «дядю»?
Саша уже дошел до дверей, когда его догнал вопрос Маши:
– А где Джумагуль?
– Она... э-э, – Саша опустил глаза, рассматривая свои сандалии, – у себя.
– Можно с ней поговорить?
– Спросите у дяди Дангатара, – сказал он и быстро вышел.
Маша – Карташ голову готов был прозакладывать – хотела запустить вдогонку какую-то резкость, но вовремя прикусила язычок. И нервно принялась мерить комнату шагами.
В углу негромко калякал по-туркменски включенный телевизор – «Сони», пусть не самой последней модели, но вполне, вполне. Никто из троих за стол не садился и уж тем более трапезу не начинал, хотя манили салаты, посыпанное зеленью холодное мясо в необъятном блюде, сыры, колбасы, соусы, что-то похожее на ватрушки с мясом… Разумеется, присутствовали черная и красная икра в плошках с воткнутыми в зернистую массу ложками.
– Похоже на съезд компартии, – сказал Гриневский, кивнув в сторону экрана.
По телевизору показывали зал тысячи на три зрителей, которые стоя аплодировали кому-то, рук не жалея. Потом картинка сменилась: на трибуне распинался круглолицый оратор, который то и дело прикладывал ладонь к груди, кланялся и поворачивался к сидящему в первом ряду президиума Его Превосходительству Ниязову. В общем, ни дать ни взять, очередное историческое заседание очередного судьбоносного Пленума ЦК КПСС… А потом замелькали новые кадры, и стало ясно, что всем пленумам вместе взятым далеко до происходящего: все тот же круглолицый оратор, только теперь не на трибуне, а в зале, к которому вполне применим эпитет «тронный», ступал, едва не маршируя, по красно-желтой ковровой дорожке, пока не добрался до стоящего на специальном коврике президента Ниязова. Президент что-то сказал ему, барственно похлопал по плечу и повесил на шею золотую цепь. Облагодетельствованный немедля упал на колени, принялся целовать ноги и руки Туркменбаши. Экран на несколько секунд закрыла заставка на туркменском и русском языках – информационная программа «Ватан».
– Скорее похоже на конкурс придворных льстецов с раздачей слонов за лучшую лесть, – сказал Карташ. – Восточные сказки живы. Я не удивлюсь, если узнаю, что Туркменбаши, как Гарун-аль-Рашид, изменяя внешность, иногда по ночам покидает дворец