Барраяр стр. 103
тяжело выдохнула тогда Элис, поудобнее устраивая на коленях огромный живот… Сейчас должен был наступить ее срок.
Неподходящий срок для чего бы то ни было.
— Падма Форпатрил возглавляет список. На него будет идти охота, точно. Они с Эйрелом — последние потомки принца Ксава, если кому-то сейчас придет в голову глупость вновь завести этот чертов спор о линии наследования. Или если что-то случится с Грегором. — Он резко оборвал фразу, точно мог не только прикусить язык, но и изменить саму судьбу.
— А леди Форпатрил с малышом тоже?
— Элис Форпатрил, может, и нет. А мальчик — определенно.
«Только в этот момент они неразделимы».
Ветер
наконец стих. Корделия могла расслышать, как хрустела трава за зубах лошадей: это было ровное, монотонное хрум-хрум.
— Но разве термосенсоры не засекут наших лошадей? И нас тоже, хоть мы и выкинули аккумуляторы. Не понимаю, почему они так долго не могут нас обнаружить? — Неужели их солдаты сейчас прямо здесь, глаза в облаках?
— О, их термосенсоры покажут всех людей и животных в этих горах, стоит только нацелить их в нужном направлении.
— Всех? Я никого не видела.
— За ночь мы проехали штук двадцать небольших хуторов. Приборы засекут людей, и их коров, их коз, их оленей, и лошадей, и детей. Мы — иголки в стоге сена. И еще: нам будет лучше поскорей разделиться. Если мы до позднего утра доберемся к дороге на перевалу Эйми, у меня есть идея-другая, — сказал Петр.
Глубокая чернота начала сереть, и Ботари снова подсадил ее в седло Розы. Они двинулись, когда меж деревьев просочился предрассветный свет. Ветви угольными штрихами проступали во влажном тумане. Корделия вцепилась в седло с безмолвным стоном боли и двигалась вслед за Ботари. Грегор минут двадцать отнекивался, но потом снова уснул на руках у графа, бледный, обмякший, с открытым ртом.
При свете наступающего дня стало видно, как плачевно сказалась на них эта ночь. Оба оруженосца были в грязи, потрепаны, небриты, а их коричневые с серебром мундиры — словно изжеваны. Ботари, отдавший форменную куртку Грегору, остался в рубашке с коротким рукавом; а расстегнутый воротничок-стойка придавал ему сходство с преступником, которого ведут на эшафот рубить голову. Генеральская форма графа перенесла злоключения прошлой ночи получше, но над зеленым парадным воротником виднелась покрытая щетиной, с воспаленными глазами физиономия настоящего бродяги. Сама Корделия чувствовала себя неисправимой оборванкой: влажные космы, разномастные старые тряпки и домашние тапочки.
«Могло быть хуже. Я могла носить ребенка. Теперь, по крайней мере, если я умру, то умру одна». Можно ли считать, что маленький Майлз сейчас в большей безопасности, чем она? Безымянный, в репликаторе на полке в секретной лаборатории Ваагена и Генри? Корделия не испытывала уверенности и могла лишь молиться. «Отцепитесь от моего сына, вы барраярские ублюдки!»
Они двинулись зигзагом вверх по склону. Лошади тяжело дышали, их бока вздымались, как кузнечные меха, хотя они всего лишь шли шагом; они упрямились, спотыкаясь о корни и камни. На полпути наверх они остановились отдохнуть в небольшой низине. И люди и лошади попили из глинистого ручья. Эстергази ослабил подпруги. Он почесывал шеи лошадям, а те толкали его мордами, вынюхивая лакомства в пустых карманах. Оруженосец тихонько просил у них прощения и подбадривал: — Все нормально,