Барыня уходит в табор стр. 75
тот же день закрыли, но новости уже переходили из уст в уста, летали по улицам и переулкам, пересказывались из одного дома в другой. Рождались невероятные сплетни, и к вечеру уже говорили о том, что граф все же застрелил отца девушки, а молодой цыган из хора, в свою очередь, «зарезал насмерть» самого Воронина. Подлила масла в огонь и разорванная помолвка Воронина с дочерью генерала Вишневецкого, и поспешный отъезд графа из Москвы. Несмотря на то, что в газетах об этом не мелькнуло ни строчки, вся Москва знала, что вместе с Ворониным в его владимирское имение уехала примадонна хора из Грузин Зина Хрустальная.
По Живодерке забегали полицейские и репортеры, но хоровые цыгане все разом ослепли, оглохли и забыли русский язык. По-цыгански изъясняться начала даже Макарьевна, и добиться хоть каких-то подробностей от обитателей Живодерки газетчикам так и не удалось. Полиция оказалась упорнее, но Яков Васильевич, вызванный в участок, упрямо твердил, что ни Гашки в кабинете Воронина, ни выстрела, ни тем более драки хорового цыгана с «ихним сиятельством» не было и быть не могло. Затем воспоследовало подношение в завязанном узелком платочке («От всех нас, ваше высокородие, не побрезгуйте, подарочек, вашей дочке к свадьбе, покорнейше просим принять…»), и полицейское начальство махнуло на цыган рукой. Поговаривали, что просить за цыган ходил сам князь Сбежнев, и это сыграло решающую роль.
– Так что дешево отделался, черт таборный, – весело заключил Митро. – Твое счастье, что Воронин шума не стал поднимать. Оно ему и незачем, конечно. И так и свадьба, и приданое большое накрылись, да еще на всю Москву опозорили. А у нас что на другой день было! Яков Васильич дяде Васе говорит: «Вон из хора к чертям!» Васька – к дочери, Гашка – к Настьке, Настька – ко мне, я – к матери… А потом все вместе – Якову Васильичу в ноги! Вой стоял до небес, от соседей прибежали, думали – хоронят кого. Слава богу, Настька отца уговорила, оставил он Ваську в хоре… А все из-за тебя, каторга. Ну, едем домой. Варька, одевайся! У меня извозчик у забора.
– Пешком дешевле… – уперся было Илья, но Митро ничего не стал слушать, едва дождался, пока Варька закутается в салоп, и потащил брата с сестрой за собой.
На Живодерке Илья привычно свернул к домику Макарьевны, но Митро удержал его:
– К нам не зайдешь? С утра пироги ставили.
В сенях Илья долго топал сапогами, стряхивая с них снег. Между делом прислушивался: странная, непривычная для Большого дома тишина казалась подозрительной.
– Эй, морэ, где ты там? – позвал из комнаты Митро.
– Иду! – отозвался Илья. Последний раз провел ветошью по сапогам, пригладил ладонью волосы, потянул на себя высокую дверь в зал… и, споткнувшись, замер на пороге.
В зале, выстроившись полукругом, как для приема гостей, стоял хор. Собрались все: перепугавшийся Илья заметил братьев Конаковых, сестер Дмитриевых, дядю Васю, Глафиру Андреевну, Марью Васильевну, Кузьму, Якова Васильевича… и Настю. Она стояла впереди всех, рядом с хореводом, и в руках ее был серебряный поднос с единственным бокалом. Загомонили сразу шесть гитар. Голос Насти взлетел над хором:
Что может быть прелестнее, когда, любовь даря,
Друзей встречает песнею цыганская семья?