Барыня уходит в табор стр. 81
тверди». Я подвторю.
Сзади подошли Митро и Кузьма с гитарами. Илья вздохнул. Привычно подумал: и чего в таборе не сиделось?.. Взял дыхание, запел, глядя в дальний угол.
Не пойму – для чего
Мне смотреть на тебя…
И зачем, и за что
Полюбил я тебя?
В твоих дивных очах
Утоплю душу я
И до гроба любить
Буду только тебя…
На третьем куплете Настя начала вторить ему. Она вступила чуть слышно, мягко, почти незаметно, но Илья уже не мог смотреть ни на кого, кроме нее. Звонкий чистый голос девушки уверенно шел вслед, взлетал в заоблачную высоту, а черные глаза были совсем близко – как в ту метельную, страшную ночь, как в тех промерзших насквозь санях. И сейчас он мог смотреть в них сколько угодно – ведь они пели вместе, и неважно для кого.
Вдвоем они довели песню до конца.
– С’est parfait! – восхитился Толчанинов. – Бесподобно! Серж, ты прав, у парня редкий тенор. Возьми-ка, друг мой. Вот и вот… и еще. Такой талант стоит того, чтобы его озолотили.
– Благодарю, ваше сковородие… Спасибо. – Илья передал деньги Варьке.
– Вот вам, пожалуйста, – феномен в чистом виде!
Пронзительный, тонкий, как у женщины, голос раздался за спиной Ильи так неожиданно, что он чуть не подскочил. Оказалось, что музыкант, господин Майданов, перестал терзать Стешку нотной грамотой и с увлечением слушал пение Ильи.
– Вам не понравилось, Петр Романович? – почти с ужасом спросила Настя.
– Бог с вами, Настасья Яковлевна, я не это имел в виду! – отрывисто сказал человечек. – Но кто здесь мне объяснит, как из глупой и довольно пошлой песенки этот разбойник ухитрился смастерить древнегреческую трагедию?
С дивана грянул хохот. Маленькому Строганову пришлось даже ухватиться за край стола, чтобы не соскользнуть на пол. Ничего не понимающий Илья растерянно взглянул на Настю. Та пожала плечами, нахмурила брови.
– Не обращай внимания… Он всегда так.
– Глупая песня! Дурацкие слова! – кипятился Майданов. – Совсем как у шарманщиков: «И до гроба любить», «не могу позабыть»… Но вы послушайте, как этот фараонов сын их подает! Как будто весь мир вокруг него рушится и сердце вырывается из груди! Вы слышали, где он взял дыхание? Перед «я смотрю», посередине музыкальной фразы! И пауза после фиоритуры против всех законов гармонии! А каков эффект? Неземное страдание, и, черт возьми, хочется рыдать! Настоящий tenor di forza!
– Пьер, mon chev, уймись, – наконец перестал смеяться Сбежнев. – Ты до смерти перепугал наших артистов. Еще не все они привыкли к твоим восторгам. Ведь это же восторг, не правда ли?
– Да! Да, да, да! – топнул ногой Майданов. Его голубые глазки разгорелись, пенсне съехало набок, галстук сбился к плечу. Подошедшая Стешка обеспокоенно погладила его по плечу. Музыкант схватил ее за руку, решительно чмокнул в худое запястье и продолжал: – А ты, Серж, – варвар! Варвар и дикарь!
– Вот тебе раз! – развел руками Сбежнев.
– Именно дикарь! Настасье Яковлевне место на оперной сцене, а ты хочешь замуровать ее в четырех стенах своего Веретенникова! Что она будет там делать? Варить варенье, бегать с ключами по подвалам, рожать тебе потомство и толстеть?! Пфуй, как не совестно!
Снова раздался взрыв хохота. Привлеченные таким весельем