Батареи Магнусхольма стр. 48
оформить бумаги.
— А говорили, что ты бросил пить и возвращаешься к нам, на бульвар.
Он имел в виду Театральный бульвар, где на пересечении с Карловской как раз и стояло трехэтажное здание Полицейского управления.
— Пить-то я бросил… — Лабрюйер вздохнул. — Да сколько же можно бегать, подошвы протирать? Помнишь — иной раз по три ночи не спишь, чтобы изловить парнишку…
— Это ты аптечное дело вспомнил?
Янтовский рассмеялся, усмехнулся и Лабрюйер.
— По сей день все эти страшные слова помню, — признался он. — «Дионин», «Кодеин», «Веронал»…
Дело о фальшивых патентованных лекарствах, которые изготовлялись на окраине Митавы, привозились в Ригу и распространялись по аптекам, было не слишком шумным — чтобы не нанести ущерба репутации почтенных фармацевтических фирм «Мерк» и «Кноль». Но побегать пришлось порядком.
— Ну, в твои годы уже хочется тишины и покоя, — уверенно заявил сорокалетнему Лабрюйеру тридцатилетний Янтовский. — Может, и женишься удачно. А что? Я для тебя могу невесту присмотреть! Богатые барышни ходят по театрам, а я там кручусь, могу капельдинеров о чем угодно расспрашивать… Тебе какую? Совсем молоденькую, пожалуй, брать не стоит. А вот если вдовушка, богатая, бездетная…
— Так она и чего получше найдет. Сам видишь, я не этот, как бишь его… Антиной? — не слишком уверенно сказал Лабрюйер.
Янтовский наверняка впервые услышал имя древнегреческого красавца, но виду не подал.
— Отчего не Антиной? Весьма и весьма Антиной. Ты мужчина упитанный, не то что я, дамам нравятся плотные мужчины.
— Дамам нравятся атлеты.
— Извольте садиться, — сердито сказала Каролина, указывая на кресло, которое изваял, надо думать, тот самый чудак, что осчастливил Ригу Коммерческим училищем: более вычурной краснокирпичной готики ни в одном немецком городишке, пожалуй, было бы не найти. Кресло Лабрюйер приобрел сдуру, а потом обнаружил, что сидеть в нем нужно умеючи: откинешься на спинку, украшенную тяжелыми деревянными шпилями с башенками, и вместе со всем сооружением грохнешься на пол. Призванный на помощь мебельщик только руками развел и посоветовал приставлять кресло
к стенке.
Янтовский посмотрел на Каролину с любопытством, потом перевел взгляд на Лабрюйера. Агенты Сыскной полиции умели передавать глазами достаточно сложные фразы, вот и Янтовский вместил в короткий взгляд целое послание: Матка Боска, да где ж ты, товарищ, откопал такое поразительное воронье пугало?! Лабрюйер вздохнул, во вздохе было ответное послание: да если бы я мог выбирать…
Каролина стала налаживать освещение, чтобы бледное тонкое лицо поляка, удивительно аристократичное для его ремесла, преподнести наилучшим образом.
— Сюда глядите, нет, сюда, — командовала она. Янтовский, подкрутив светлые усики, старательно задирал подбородок; не каждый день позируешь фотографу в графском виде…
Лабрюйер смотрел на него с легкой завистью — умеет же чертов пан принимать великосветские позы, умеет же носить дорогую одежду, где только научился? Не то что некоторые, за примером — ходить недалеко: вон он, некоторый, отражается в большом зеркале, и зеркало какое-то хитрое, вытягивает и делает стройнее, а на самом деле рост невелик, брюшко заметно, и голова — такая голова, что не сразу шляпу подберешь, раза в полтора больше обыкновенной, ну не в полтора, но все же…
— А что я в театре видел! — вдруг вспомнил Янтовский. — Даму с розовыми зубами!
— Это как?
— Новая мода пошла, прямо из Парижа, и зубодеры за покраску зубов немалые деньги берут.