Белый Север. 1918 стр. 132
в суматохе ее не толкнули — она и так едва держалась на ногах. Ее сердце билось ровно — она не изображала спокойствие, а действительно была спокойна. Казарма стремительно пустела.
— Остался кто? — суровый отклик от дверей. — Выходи, а то хуже будет!
Не хватало только, чтобы в сумраке их приняли за спрятавшихся бунтовщиков…
— Я правительственный комиссар, со мной помощница.
Маруся тяжело оперлась на руку Максима, и они пошли к выходу, спотыкаясь о брошенные винтовки.
Сумерки сгустились, два тусклых фонаря едва освещали плац. Бунтовщики уже были выстроены на грязном снегу. Вокруг них кольцом стояли солдаты с винтовками наизготовку — другие даже на вид, подтянутые, собранные. Значит, Марушевский успел не только успокоить американцев, но и стянуть верные командованию части. Сам он стоял перед строем. Фуражка бросала тень на его лицо, так что Максим не мог разглядеть выражение.
Марушевский шагнул вперед, отделившись от ряда офицеров:
— Солдаты! Вы виновны в попытке вооруженного мятежа. Это преступление наказывается децимацией — казнью каждого десятого по жребию. Хотя Александр Второй и отменил это наказание, Гражданская война его возродила. К загнившей ране следует прикладывать каленое железо.
Марушевский сделал паузу, чтобы до слушателей дошли его слова, и продолжил таким же ровным тоном:
— Однако я понимаю, что многие из вас оказались жертвами вражеской агитации. Вы развращены демократизацией армии, но я даю вам шанс стать достойными и доблестными солдатами. Завтра вы отправитесь на фронт, чтобы искупить свою вину. Для этого вы должны сейчас, в течение трех минут, выдать зачинщиков бунта. Иначе я объявлю децимацию. Время пошло.
Долговязый хмуро усмехнулся и шагнул вперед. За ним последовали еще трое… четверо человек. Их тут же скрутили и отвели в сторону, от души подгоняя прикладами.
Максим подошел ближе к строю офицеров и увидел, что Марушевский нахмурился. Похоже, не этого эффекта он добивался — ему требовалось раскаяние всех, а не мученичество героев.
— Это не все! — нашелся генерал. — Я
знаю, зачинщиков было больше! Выдайте их, иначе наказание падет на всех!
По ряду бывших бунтовщиков пробежал шепоток. Еще один солдат шагнул вперед. Потом вытолкали двоих — дрищеватого юнца и плюгавого мужичонку; за ними еще кого-то, и еще. Похоже, от отчаяния люди просто стали избавляться от самых слабых.
— Прошу вас, довольно, — шепнул Максим Марушевскому.
Тот кивнул и объявил:
— Я принимаю ваше раскаяние. Зачинщики бунта будут расстреляны перед строем. Сейчас же.
— Пошто это — расстреляны?! — заорал Миха Бечин, о котором Максим совсем позабыл. — А как же суд? Вы суд обещали, товарищ генерал!
Марушевский поморщился, но все же ответил:
— Вы, верно, представляете себе гражданский суд? С адвокатами, прениями сторон и прочей бюрократией? Где каждый предатель Родины может превратить своё выступление в пламенный призыв продолжать его дело? Может, вам ещё и газетчиков пригласить, и фотографов?
— Пошто комедию ломаете?! Обещали суд — давайте суд!
— Согласно Дисциплинарному уставу командир имеет право карать бунтовщиков на месте.
— Да подавитесь вы уставами своими сраными! — Бечин разошелся не на шутку. — Это же наши ребята! Набедокурили — так и судите их перед всем миром! Расследуйте, кто агитировал, кто по дурости повторял за ними, кто вовсе случайно попал под горячую руку! Вы же сами довели солдат до бунта, чего себя-то не наказываете?!