Без Поводыря стр. 14
— племянник Гуляева!
А еще, казачьи старшины, оказывается, связь со столичными казачьими частями поддерживают. Всю Россию, едрешкин корень, паучьими тенетами оплели. Куда там Третьему отделению…
— Пива, говорю, Ваше превосходительство, давайте подновлю. Негоже же так. С пустой-то сидеть…
— А оттуда уже отец его и в Омское училище, которое потом кадетским корпусом стало, увез… Ну, за Сибирское казачье войско!
— Да-да. Конечно.
— Вот я и говорю — как же это можно Гришку-то в кандалы? Он же наш, свойский, казачий! Мы и сродичей евойных помним, и его с малолетства знаем… В морду чтоль кому плюнул, али еще чего? Батя-то его, Васька сказывал, горячий в молодости был. На сабле за лето по три оплетки стирал. Баи степные его пуще огня боялись…
— Сболтнул кому-то, что славно бы было Сибирь от Империи отделить, да своей властью жить.
— Вон оно как…
— Слона то царю привели? — не мог не поинтересоваться я. И снова вспомнил об обещанных Императору-охотнику собаках. А ведь записал даже себе напоминалку, и не в одном месте.
— Сие мне неведомо, Герман Густавович, — после длинной паузы, наверняка — додумав прежде мысль, отозвался сотник. — Васька бает, мол до Камня — точно довели. А там, будто бы, приболела скотина. Царев подарок и дохтур немецкий пользовал, а все одно сдох.
— Доктор?
— Пошто дохтур? Животная сдохла. Буянов говорит — обожралася. Как из степей к нашим березнякам вышла, так только то и знала, скотина безмозглая, что трубой своей ветки рвать и в пасть упихивать. Бока так раздуло, что на баржу поставь — сбоков бы все одно торчало…
— Жаль.
— Как не жаль, Ваше превосходительство! Всеж Господь старался, сляпывал несуразицу этакую. Трудилси. А она по глупости своей — обожралася… Только Гришаню нашенского все же жальче… Кто его теперь от жандармов защитит, коли вы, Герман Густавович, из Томска съехали?!
— Ха! Да кто его, Степаныч, теперь до весны из Кош-Агача вытащить-то сумеет? Викентьевский тракт едва-едва снегом присыплет, так там даже козлы горные не проскачут. А в морозы и подавно…
Зима и правда, была чрезвычайно холодной. Под Рождество так придавило, что деревья в садах лопались. К Крещенью вроде слегка потеплело, но ведь впереди был еще февраль — традиционно самый холодный месяц зимы.
— Думаю, до марта никто наших молодых людей не тронет. А там, глядишь, все и изменится.
— Уж не в столицу ли вы, Ваше превосходительство, отправились? — коварно, хитро прищурившись, поинтересовался Безсонов. — Корниленок сказывал, вы там во дворцах — желанный гость. С Государем на охоты ездили, и с цесаревичем вина заморские распивали.
— Корниленок?
— Артемка Корнилов. Младшенький же. До Корниловых еще не дорос. Так, пока — Корниленок. А подиткысь! В самом Петербурге теперь!
— Талант у парня, — кивнул я, в тайне радуясь, что тема разговора сменилась. — Выучится, знаменитым на весь мир сделается. Мы с тобой, Безсонов, еще гордиться станем, и внукам рассказывать, что знакомы с ним были.
— Дай-то Бог, — кивнул лобастой головой сотник. — Я об одном только Господа молю — чтоб в Санкт-Петербурге том, Артемка наш идеями всякими глупыми не заболел. Потанин-то, поди, в ихнем университете и нахватался…
Пожал плечами. Столичный, студенческий, период биографии Григория Николаевича Потанина я плохо помнил. Что-то вроде — учился. Был активным участником Сибирского землячества. Вот и