Без Поводыря стр. 5
лет томилась моя душа, не попал. Я просто в этом уверен! Не ведаю, кем на самом деле был этот старец — царем, не сумевшим найти в себе силы и дальше тянуть неподъемный груз грехов, или другим каким-нибудь дворянином. Но ведь, самое-то главное — смог же он вовремя одуматься. Отринуть все неправедное и податься в странствия.
Спорный, конечно, метод. Не наш. По мне так и вовсе — никчемный. В стиле небезызвестного графа Толстого. Все бросить, отречься, обрядиться в вериги, и перестать противиться злу. Спасти себя, а до остальных и дела нет. Много бы я наискуплял, если бы в монастырь поклоны иконам
бить отправился?! И не верю, что чего-то подобного ждет от меня Господь. Не верю, и все тут! Иметь силы и возможности, и ничего не сделать? Оставаться непредвзятым наблюдателем? Молить и молиться…
— Ты там передай, кому следует, Кузьмич, — хмыкнул я. — Фиг ему, а не монастырь. Пусть версту рельсового пути за «Отче наш» принимает, а каждый лишний рубль в крестьянской семье — за аминь! И с Кариной разберусь. Не принцесса, чай. И не тайны Мадридского двора. Не так уж и сложно выяснить — кто, скорее всего, отец народившегося еще человечка. Будут хотя бы сомнения, что я — не брошу.
Герман испугался. Он так всегда. Чуть что — начинает на немецком молиться. Можно подумать, Богу не все равно — на каком языке к Нему обращаются.
— Вот, Герочка мой и отмолит, если что, — я, похоже, начинал злиться. То-то так щеки вспыхнули. — А ежели чего-то особенного от меня желаешь, хоть знак бы подал. Мне и намека хватит…
И вздрогнул. Почувствовал, что кто-то стоит за плечом, а я и скрипа шагов по снегу не слышал. И револьвер, опрометчиво, за поясом под пальто. Быстро не вытащишь. В шее словно десяток лишних костей образовался, мешающих легко повернуть голову.
— Ваше превосходительство, — негромко, едва-едва чтоб слова было слышно за колокольными перезвонами и свистом ветра, голосом Карбышева, выговорил человек из-за плеча. — Дурные вести.
Выдохнул сквозь сжатые зубы, и повернулся всем телом.
— Я задумался, Миша. Ты что-то сказал?
— Насилу вас сыскал, Герман Густавович. Слава Господу, Апанас подсказал… От Афанасьева, Николая Андреевича, посыльный приходил. Послание принес. Я имел смелость прочесть. Беда, Ваше превосходительство!
— Британская империя объявила войну? — пошутил я. Ну не было у меня предчувствия надвигающихся неприятностей, едрешкин корень, и все тут! Даже, к вящему моему удивлению, как-то даже наоборот. Подъем душевный ощущался. Что-то новое на пороге. Какой-то поворот. И, что самое главное — конец моим терзаниям и разочарованиям.
— Нет, что бы!? — отшатнулся бывший жандармский поручик.
— И в Государевой семье все живы и здоровы? — на всякий случай, уточнил я. Убедился, что и тут без каких-либо изменений, и подвел итог. — Ну, значит, то не беда, а легкая неприятность. Так что именно наш бравый штабс-капитан так торопился мне сообщить?
— Николай Андреевич сегодня дежурным штаб-офицером по отделению назначен, — гораздо более спокойно принялся рассказывать мой секретарь. — Он и депешу с телеграфа получил. Из Санкт-Петербурга. Подписана главноуправляющим Вторым отделением, графом Паниным. И с визой «к немедленному исполнению» советника от министерства Юстиции Главного Управления, статского советника Спасского. Велено вас, Герман Густавович, арестовать и препроводить в Омскую гауптвахту.
— Вот как? —