(без) Право на ошибку стр. 71
людей — меня и моего крохи. О котором я не подозревала — черт, я не была машиной у которой все работает, как отлаженный механизм, у меня и раньше были задержки — но которого успела полюбить мертвым.
Веринский был виноват не меньше.
Такое не прощают.
Вот только те, кто не прощает, продолжают медленно подыхать под гнетом собственных обид. А я хотела отпустить. И его, и его ублюдочного друга.
А главное — свою неспособность быть счастливой.
Хотела снова жить. Перестать бояться. Хотела, чтобы волки, выжравшие мое сердце, наконец насытились и свалили далеко и надолго. Навсегда. Хотела стать, наконец, той, кого больше нельзя растоптать так просто. Унизить. Пригрозить. Обидеть.
И у меня, похоже, это получилось. Потому что ночью, в гостинице, с Михаилом была не девочка Настя, влюбленная по самые уши. Готовая стать кем угодно ради него, даже Элизой. С ним была я сама, такая, какая есть, какой стала — взрослая женщина, уверенная в себе и своей власти.
И этой женщине понравилось играть с хищником. Ей понравилось мстить и оставлять за собой сожженные города. Чтобы потом больше в них не возвращаться.
Хуже было то, что этой женщине понравился Веринский. Я сколько угодно могла бы врать другим, но себе больше не врала. Он привлекал меня. Но я теперь знала его слишком хорошо, чтобы снова поддаться своим чувствам. Чтобы снова поверить, что он может стать моим защитником. Надежной стеной и светом в ночи.
Не может И никогда не мог бы.
И плевать.
От размышлений меня отвлек звонок сотового. Я посмотрела на экран и почувствовала, как перехватывает дыхание. Боги. Неужели…
Голос моего адвоката был сух:
— Будьте готовы завтра в десять утра. Я сам заеду за вами.
Я судорожно кивнула, а потом поняла, что он не видит этого, и сказала «да».
И опустилась на ближайшую скамейку, потому что ноги меня не держали. Если все получится…
Заставила свою внутреннюю неуверенность заткнуться.
Получится, конечно все получится. Несколько лет ожиданий — и теперь все точно будет хорошо.
Пять лет назад я потеряла не только розовые очки и мужчину, которого любила, — я потеряла ребенка и всех своих будущих детей. И я будто провалилась в черную дыру. В ней не было ни радости, ни счастья — ничего. Я тогда держалась на инстинктах, каких-то транквилизаторах. Алкоголь. Страх. Истерики. Много чего. Раздирала руки в кровь. Мне постоянно снились какие-то жуткие образы. Покореженные младенцы. Плачущие женщины. Аварии. Я перестала из-за этого спать.
Даже когда мы с Димой уехали из Москвы, поженившись, сменив мне не только фамилию, но и имя, я не могла спать. Дима давал мне сделать с собой что-либо непоправимое. Успокаивал, подбадривал. Потом орал. Без него я бы не справилась — это я понимала со всей точностью. И снова брала, крала фактически все то, что он мне мог дать. Его время, силы, любовь.
А потом и его возможность стать отцом.
Он думал, что я не видела, как он смотрел на маленьких племянников и детей своих друзей. А я видела. Потому что так же на них смотрела. Я чувствовала эту его жажду. Еще больше чувствовала, потому что понимала — мне не быть матерью.
С Димой мы